Среда, Сентябрь 19Институт «Высшая школа журналистики и массовых коммуникаций» СПбГУ

РОЛЬ СТИЛИСТИКИ В ИЗУЧЕНИИ ЖУРНАЛИСТСКОГО ТЕКСТА КАК СОЦИАЛЬНОГО ДЕЙСТВИЯ

В статье рассматривается междисциплинарный характер журналистики как сферы научного познания, установлено проблемное поле интеграции журналистских исследований с дискурсным анализом СМИ, определена онтология такого взаимодействия, выявлена связующая роль стилистики в изучении языкового факта как социального действия.

LEARNING A JOURNALISTIC TEXT AS A SOCIAL ACTION: THE ROLE OF STYLISTICS 

The article deals with the interdisciplinary nature of journalism as a sphere of scientific knowledge, identifies the problem field of integration of journalistic research media with discourse analysis, determines the ontology of such interaction, reveals the connecting role of stylistics in the study of linguistic facts as social actions.

Виктор Иванович Ивченков, доктор филологических наук, профессор, заведующий кафедрой стилистики и литературного редактирования Института журналистики Белорусского государственного университета

E-mail: diskurs03@mail.ru

Viktor Ivanovich Ivchenkov, PhD., professor, head of stylistics and literary editing Institute of Journalism of the Belarusian State University

E-mail: diskurs03@mail.ru

УДК 659.4:81’42
ББК Ш 100.3
ГРНТИ 16.21.33
КОД ВАК 10.02.19

Журналистика как система научных представлений все чаще прибегает к попыткам включиться в проблемное поле других наук. Справедливы по этому поводу замечания методологического характера некоторых ученых: «Мы многое черпаем у историков, филологов, философов, но мало что им даем. Представители других наук не хотят или не могут воспользоваться достижениями теории журналистики» [Панельные дискуссии… 2013]. Действительно, пока мы можем говорить только о намерениях взглянуть на смежные области исследования.

Сложившаяся ситуация закономерна и имеет гносеологические корни. Взгляд на журналистику как науку у многих вызывал (вызывает и поныне) скепсис. Причина этому — размытый и, к сожалению, точно не установленный онтологический статус данной науки, что кроется, по-видимому, в триединстве журналистики как профессиональной деятельности, методологии творчества и зыбко устанавливающейся сферы научного познания.

В эпоху информационного общества проблема признания за журналистикой права на теоретическую и методологическую, т. е. научную, востребованность кажется парадоксальной. Появление информационных технологий, взорвавших мир и планомерно «преобразующих его в виртуальный», было вызвано именно технологическим характером журналистики: основная движущая сила постиндустриального общества — компьютеры — вывели информационные технологии на новый уровень, как когда-то телевидение, а еще ранее — печать. IT охватывают все области создания, передачи, хранения и восприятия информации. Меняется профессиональная роль журналиста: из недавнего агитатора и пропагандиста он перевоплощается в коммуникативного лидера, мобильно формирующего контент-среду и тонко влияющего на массовое сознание. Методы журналистского творчества претерпевают качественные изменения в сторону еще большей технологизации процесса, с одной стороны, и нарастания индивидуального начала — с другой. Возникает журналистика мнений: сегодня мы говорим о персонифицированности современного журналиста, равно как и о медиацентричности мира. Все это происходит на фоне интегрированных учений, связующим звеном которых является информация как инструмент познания действительности.

При этом следует признать следующий факт. Исследования журналистских проблем в прошлом веке доминировали в русле дескриптивной науки, прежде всего — исторической. Для этого были достаточные основания: аналитике нужны системные описания, классификационные обобщения эмпирического материала (сведений, знаний, полученных только из опыта, из наблюдения фактов, без их анализа и рассмотрения во взаимосвязи). Проблемно-аналитическая, теоретическая журналистика (как сфера научного познания) развивается сравнительно недавно, когда появляются работы Е. П. Прохорова, В. В. Ученовой, Я. Н. Засурского, Е. Л. Вартановой, С. Г. Корконосенко, Г. Я. Мельник, Г. Я. Солганика, Н. Т. Фрольцовой и др.

Однако на фоне происходящих процессов в практической журналистике теория часто не предваряет события, а является лишь запоздалой реакцией на происходящее. Теоретики журналистики как данное вынуждены были принять дигитализацию, породившую конвергенцию СМИ. Сейчас это приводит к концептуальной трансформации редакций и в организационно-управленческом, и производственно-технологическом, и правовом, и методологическом, и образовательном планах. Так, профессор Е. Л. Вартанова пишет: «В медиаисследованиях мы обнаруживаем столкновение фундаментальности и прикладного характера, анализируя практику, не всегда создаем теорию. Используя междисциплинарный подход, вычленяем узкие проблемы. И зачастую наиболее глубокие суждения о состоянии СМИ дают практики индустрии, а не академические исследователи. Это подчеркивает тот факт, что наша наука еще не очень структурирована и нечетко видит свои границы» [Вартанова 2013].

Журналистика адаптирует научно-практическое знание к массовому сознанию в целях принятия последним моделей поведения, политических предпочтений, культурных ценностей, морали, этики, эстетики. Медиа культивируют идеологию развития общества, журналистика проникает во все сферы жизни людей, ее начало основано на смежности, междисциплинарности, и она глубоко исторична. Взгляд на труды античных авторов подтверждает это. Журналистика как сфера научного познания восходит к классификации наук Аристотеля, безраздельно господствующей в европейской культуре вплоть до Фр. Бэкона. У Аристотеля это третья область теоретического знания — творческая, куда в качестве частнонаучного знания относится риторика. В силу разных обстоятельств (и прежде всего по причине падения рабовладельческой демократии) риторика на исходе античности приходит в упадок и превращается в схоластическую дисциплину, пронизанную каталогизацией приемов и номенклатурой тропов, фигур. Уже к IV в. риторика совпадает с понятием литературы. Возрождается теория о нахождении материала (inventio) в литературном произведении, в компетенцию риторики вплоть до XIII в. входит любой материал, о котором автор должен был иметь ясное и рациональное представление (intellectio).

Средневековая риторика сохранила (и передала современной журналистике) учение о триединой задаче: docere, movere, delectare (информировать / учить, побуждать / воздействовать / влиять и развлекать). В Италии блестящее преломление это находит в теории трех стилей, разработанной в свое время Аристотелем и действующей в разное время во всех странах Европы (в России воплотилась в теории М. В. Ломоносова). В риторике зарождается новый классицизм: всякая речь должна или доказывать (низкий стиль), или живописать (средний), или увлекать (высокий). В XVIII в. риторика теряет статус науки и растворяется в стилистике, в которой наряду с другими функциональными стилями вычленяется публицистический, где в распоряжение журналиста дается арсенал речевых средств информирования, воздействия и установления контакта в целях развития перлокутивного эффекта (персуазивного или развлекательного). Сегодня информационный продукт рассматривается как социальное действие, непосредственно связанное с локальной и темпоральной соотнесенностью, как явление коммуникации и познания.

Журналистика в современном понимании науки зиждется на трех аристотелевских китах: философии, политике, риторике. В последующем классификации наук конкретизировались, дополнялись, детализировались. Однако номинативного обозначения журналистика в них не нашла. Сегодня это отражается в смежности журналистской науки в таких «состоявшихся» областях, как история, филология, политология, социология.

И все-таки осознание в мире необходимости культивирования научных интересов в области журналистики очевидно, свидетельством чего являются изыскания Международной ассоциации медийных и коммуникационных исследований, хотя и здесь, по утверждению Е. Л. Вартановой, «не сформулирован единый подход и нет общей парадигмы». «У нас, медиаисследователей, — пишет Е. Л. Вартанова, — нет „формулы Эйнштейна“, которую признают все. Хотя большинство ученых сходятся в том, что ключевые вопросы разрабатывались академическими школами в США, в Западной Европе и важнейшие теоретические подходы были сформулированы в СССР. При этом Западная Европа предоставляет довольно широкий спектр направлений — скандинавское, британское, франкофонное, германоцентричное. И даже несколько малых стран, таких как Нидерланды, Бельгия, Швейцария и Финляндия, по мнению гуру теории массовой коммуникации Д. МакКуэйла, создали достаточно весомый вклад в научную теорию». В конечном итоге подводится итог: «Сегодня российская наука о журналистике и СМИ требует обновления, модернизации и интеграции как существующих парадигм, так и тех, которые были у нас. Более того, она требует интеграции новых полей, новых реальностей, которые возникают вокруг нее. Необходим теоретический и, как следствие, образовательный прорыв, потому что наша академическая теория должна определить место, функции и роли журналистики в современном обществе» [Вартанова 2013]. Это становится в большей степени актуальным для современного общества, когда развитие стратегий и целей функционирования средств массовой информации, поведение и ценностные установки изданий, телерадиоканалов, интернет-источников и отдельных журналистов оказывают воздействие на развитие всего общества больше, чем циркуляры, активнее, чем художественная литература, формируют речевое поведение общества.

Точек соприкосновения журналистики и других наук много, что особенно явно выражается в ее когнитивной сути. Перспектива таких исследований очевидна. Интегрирующим началом взаимопроникновения интересов журналистики и смежных наук, несомненно, становится дискурсный анализ СМИ, где медиатекст представлен в качестве феномена, содержащего широкий круг когнитивных, прагматических указателей на устройство общества, социальные и духовно-нравственные приоритеты его развития.

В этом плане в русле современных медиаисследований большой интерес представляет эволюция знания в векторном направлении: текст — стиль — дискурс.

Журналистский текст выступает в качестве своеобразного барометра изменений жизни общества, оперативно отражает их. В силу экстралингвистических влияний (оперативность распространения, массовость и др.) в медиатексте прослеживаются эволюционные сдвиги в синтагматике языковых знаков, творчески реализуются парадигматические возможности языка. Журналист, создавая авторский текст, декодирует действительность.

Процесс познания текста, его производства, планирования, проектирования и понимания базируется на основном постулате медиатекстовой реализации: на тесной связанности вербального акта и социального действия. Например, публицистические тексты отличаются необыкновенной широтой тематики, они могут касаться любой темы, попавшей в центр общественного внимания. Это естественным образом влияет на журналистскую речь: возникает необходимость включаться в сферу специальной лексики, требующей пояснений, а иногда и развернутых комментариев. В то же время ряд тем постоянно находятся в поле зрения общественного внимания. Лексика, относящаяся к этим темам, приобретает публицистическую окраску. Формируется слой речевых единиц, характерных для публицистического стиля, коммуникативная предназначенность которого способствует возникновению своеобразного тезауруса. Последний определяется не жанрово и не функционально, а социальной обусловленностью коммуникации, которая становится важным механизмом в становления индивида как социальной личности, проводником установок социума. Можно сказать, что в роли социального процессора журналистский текст служит формированию общества в целом, играя при этом связующую роль в жизни коммуникантов.

Структурные единицы языка, вступая в системные отношения друг с другом, приобретают функциональную окраску, раскрывают возможность проявления языкового знака в лингвистической картине мира. Если связанность и целостность текста как структурной единицы речи привлекали внимание исследователей в начале ХХ в., то текст как фрагмент действительности вызывает пристальный интерес исследователей наших дней. Можно сказать, что исследование языковых единиц на протяжении двух последних веков эволюционировало от изучения слова к изучению сложного синтаксического целого (сверхфразового единства, прозаической строфы), что в итоге привело к основному интересу лингвистики ХХ в. — тексту, которое сегодня обогащается новым содержательным наполнением, перевоплощаясь в одно из центральных понятий многих научных направлений — дискурс.

В созвучии с первыми строками этой статьи можем констатировать, что сегодня языковедческая наука также все чаще прибегает к попыткам ввести в свое проблемное поле основы теоретической журналистики. Замкнутая в рамках интралингвистического объекта изучения, лингвистика прошлого только со второй половины ХХ в. распространяет научные интересы на «смежное существование» текстовых организаций. Так, в 60‑х годах прошлого века рождается направление лингвистических исследований — лингвистика текста, объектом которой становятся закономерности и приемы построения связного текста и его смысловые категории. Первый этап ее формирования характеризуется вниманием к способам сохранения связанности, речевой спаянности текста, к формальным конструктам текстовой организации. Однако с течением времени лингвистика текста характеризуется расплывчатостью своего онтологического статуса, в ней постепенно нарастает оперативный инструментарий несобственных лингвистических исследований. В ракурсе выявления фона знаний, общего для адресата и адресанта, картины мира, без единства которой текст будет замкнутым, она приближается к прагматике, психолингвистике, теории риторики, тесно смыкается со стилистикой, воздействуя на нее и открывая в ней новые координаты. При внимании к глубинным смыслам лингвистика текста граничит с герменевтикой и теорией коммуникации.

Белорусской языковедческой науке ХХ в., особенно академической, свойственна традиция дескриптивной лингвистики. Причиной тому явилась методология диалектологической школы: исследования белорусских ученых-диалектологов прочно вошли в теорию славянского языкознания. Сильными были лексикологические и лексикографические школы. На фоне советского языкознания в нетрадиционном для того времени направлении начала формироваться стилистика публицистических жанров (М. Е. Тикоцкий) — симбиоз филологической науки, в которой органично соединились достижения лингвистики, литературоведения и журналистики. Именно она дала почву для исследования текста СМИ как дискурса.

В белорусской филологии формируется новое направление, которое вытекает из следующего постулата: текст — это не простая лингвистическая единица, а явление человеческой деятельности, коммуникации и познания. Отсюда стало важным показать механизмы действенной интерпретации текста в системе реальных ситуаций. До этого текст рассматривается как воплощение индивидуального творчества, потенциал которого заложен в инструментальной стилистике. В последней удачное применение нашла речь как право на выбор. «Каждое высказывание, — писал М. М. Бахтин, — причастно «единому языку» (центростремительным силам и тенденциям) и одновременно социальному и историческому разноречию (центробежным, расслояющим силам). Это — язык дня, эпохи, социальной группы, жанра, направления и т. д. Можно дать конкретный и развернутый анализ любого высказывания, раскрыв его как противоречивое напряженное единство двух противоборствующих тенденций языковой жизни. Подлинная среда высказывания, в которой оно живет и формируется, — диалогизованное разноречие, безымянное и социальное как язык, но конкретное, содержательно-наполненное и акцентуированное как индивидуальное высказывание» [Бахтин 1975: 85‑86]. Формирование стилистики как самостоятельного раздела науки о варьировании языка приходится на первую треть ХХ в. Все дальнейшие устремления учёных лингвистов были направлены на раскрытие её потенциала. После «Французской стилистики» Шарля Балли (1909 г.), которая стала широко известна советскому читателю лишь в 1961 г., стилистика приобрела приоритетные масштабы. И прежде всего в области исследования языка художественной литературы, что было естественной эволюцией к изучению текста как сложного коммуникативного явления, которое в наше время рассматривается в качестве «речевого фрагмента, погруженного в жизнь».

Познавшая в ХХ в. расцвет, стилистика начала нынешнего столетия претерпевает существенные изменения. Сегодня реализуется деятельностный подход к тексту как инструменту коммуникации, особое внимание обращается на экстралингвистические факторы языковой личности автора и адресата «вне текста». Это даёт право говорить о коммуникативной стилистике. В таком случае очевидной становится роль стилистики в становлении новой коммуникативно-когнитивной лингвистической парадигмы. Смена последней была предначертана в концепции М. М. Бахтина: «Стилистика в большинстве случаев предстает как стилистика комнатного мастерства и игнорирует социальную жизнь слова вне мастерской художника, в просторах площадей, улиц, городов и деревень, социальных групп, поколений, эпох. Стилистика имеет дело не с живым словом, а с его гистологическим препаратом, с абстрактным лингвистическим словом на службе у индивидуального мастерства художника. Но и эти индивидуальные и направленческие обертоны стиля, оторванные от основных социальных путей жизни слова, неизбежно получают плоскую и абстрактную трактовку и не могут быть изучаемы в органическом единстве со смысловыми сферами произведения» [Бахтин 1975: 73]. Нигилизм в отношении традиционной стилистики растёт, что имеет онтологические корни.

Стилистика близка к лингвистической семиотике и прагматике, теории речевого воздействия и теории языкового варьирования. Однако она с инструментарием эстетически маркированной речи не могла не найти выхода в исследование противопоставленных вариантов языкового выражения, где фиксируется одно и то же внеязыковое содержание, но при этом дополнительно сообщается об отношении говорящего к коммуникативной ситуации, к содержанию высказывания, к адресату и самому себе. Стилистические варианты рассматриваются с точки зрения их образования, сферы употребления и принципов отбора в зависимости от целей речевой ситуации. Стилист изучает целостные речевые образования и, несомненно, выходит на уровень текста. В этом русле постепенно формируется научное представление о тексте как дискурсе.

В середине 1970‑х в лингвистике текст переосмысливается как коммуникативный процесс, поэтому лингвистика от статичного переходит на так называемый динамичный, процедурный подход. Например, журналистский текст в таком приближении занимает особое место и имеет исследовательские приоритеты в русле дискурсного анализа, системно включающегося в научную биографию лингвостилистики.

Сегодня становится очевидным, что в современной стилистике намечаются иные тенденции, нежели в ХХ в. «Значение стилистики обнаруживается и в углубленном специальном изучении проблем взаимодействия лингвистического и экстралингвистического, в том числе, например, проблемы связи языка / речи и мышления, влияния на речь и ее типологию различных социальных факторов. Заметим, что с применением стилостатистических методов удается довольно убедительно доказать влияние тех или иных конкретных экстралингвистических факторов на стиль речи, и при этом на определенные его черты» [Кожина 2012: 63].

В связи с этим участившиеся сомнения по поводу «нужности» стилистики обречены. Развитие её функциональной природы позволяет расширить диапазон исследований, связанных с включением в стилистическую проблематику ранее даже не предполагаемых аспектов: «С развитием диахронического аспекта функционально-стилистических исследований в сочетании с использованием данных и методов гносеологии, психологии, социологии, науковедения и т. п. создается возможность не абстрактно в общетеоретическом плане, а конкретно изучать проблемы взаимодействия языка / речи и мышления, различных «типов рациональности» (или стилей мышления) в истории развития общества. Кроме того, глубже понять и описать, например, законы построения, развертывания и интерпретации смысловой структуры научного текста» [Кожина 2012: 63].

В ХХI в. человек погружен в фокус текста, в чем наглядно выражается многовекторность коммуникативного взаимодействия: через разные аспекты социальной деятельности носителя языка раскрывается локальная когерентность его с текстом. Особенно это касается таких сфер, как культура, образование, коммуникация. Просветительская роль, некогда принадлежащая литературе, являющейся на протяжении веков мощным инструментом формирования мировоззрения личности и ценностной ориентации общества, постепенно переходит к СМИ. И если раньше к журналистскому материалу можно было быть снисходительным, представляя в нём (вслед за Г. О. Винокуром) «грамматический каркас», заполнить который мог мало-мальски образованный человек, то сегодня можем говорить не столько об информационном продукте, сколько о произведении конкретной пишущей личности. Это не означает, что современный журналист стал писателем, а журналистика сама превратилась в писательство. Журналистика транслирует не только уже давно сложившиеся предпочтения общества, но и все чаще предлагает (и довольно успешно) новые ценностно значимые ориентиры. Справедливо говорят о том, что современный мир стал медиацетричен.

Современные СМИ доминируют на всех уровнях структуры социума, формируя таким образом медиадискурс, в котором представлена картина мира — специфический способ восприятия, интерпретации событий и явлений; фундамент, опираясь на который, человек действует в мире. Построение текста и протекание информационного процесса приобрели ярко выраженный технологичный характер, диктующий свои нормы, свою перцептику и многообразие новостных потоков. Это происходит на фоне расширения платформы социальных сетей, ведущих к разного рода потрясениям в мировом сообществе: интернет способен взорвать мир, как это случилось с «исламским миром». Мир, кажется, впал в эйфорию призрака-симулякра, дающего человеку прекрасную возможность самовыражения, которое также имеет феноменальные свойства — быть правдивым или ложным, эксплицированным или представленным имплицитно. Справедливо мнение о том, что социальные сети работают по типу воронки: попавшие в нее идеи могут интерпретироваться и разрастаться до банальной диффамации, и, как результат, воплощение идеи уже не зависит от своей сути.

Следует признать тот факт, что в истории вербалистики человек ещё никогда не был так востребован в общении, как сегодня: мы действительно стали, «всемирной глобальной деревней» (М. Маклюэн), в которой, люди волей или неволей рождаясь в ней и умирая, всё чаще и основательнее вторгаются в жизнь друг друга, рассуждая обо всем увиденном и услышанном, любя и ненавидя, радуясь и огорчаясь, создавая тем самым новую социологическую структуру и формируя своеобразную стилистику мнений. И частые сегодня призывы к отречению молодёжи от социальных сетей равносильны запрету думать, высказываться, жить.

В таких экстралингвистических условиях стилистика приобретает новое дыхание, становясь трамплином для творческого поиска ресурсов изобразительности речи. Определяя сферу стилистики, исходят из того, что значение языкового выражения не сводится к чисто концептуальному, предметному, референциальному содержанию. Описание его (содержания) сопровождается множеством дополнительных, неконцептуальных смысловых оттенков. В большинстве случаев это заложено на семантическом уровне в тропах. И если ещё с времён античной риторики мы используем их арсенал из двухсот единиц, то сегодня мы не можем зафиксировать хотя бы один новый вид таковых. Метафора, эпитет, метонимия, синекдоха и проч. переданы нам из глубины веков. Пополнить этот арсенал современнику чрезвычайно трудно, т. к. новый вид того же тропа (как типа семантического переноса) мог появиться только при высокочастотной вербальной практике, основанной на творческом поиске.

Методика стилистического анализа определяет способы и приемы организации текста, предполагает выявление и описание каждой микроструктуры — совокупности речевых средств в соответствии с их языковым (вероятностным) воплощением. В этой связи актуализированы семантические процессы, происходящие в наше время. Их изучение может проходить в русле дискурсного анализа, воплощение которого находим в генерализации текста как сложного коммуникативного явления, иерархии знаний.

Стиль и дискурс базируются на одном фундаменте — парадигме коммуникации, что позволяет реализовать исследовательскую программу: функционирование массового информационного продукта выражается через призму его социального действия и когнитивной сущности. Дискурс ориентируется на установки динамичной, «процедурной» стилистики. Языковой факт в последней и онтологически, и эпистемически есть продукт человеческой деятельности. Семантика дискурса не является автономной: недостаточно знать только значения вербальных символов. Вступает в силу суммарное познание мира, становится необходимым когнитивный и социальный анализ знаний носителей языка в рамках ментальной модели.

Субъективное представление о семантической связанности дискурса может определяться тем, что такие знания должны быть эффективно организованы в особые кластеры, содержащие в себе общедоступную для общества конкретную информацию о стереотипном варианте какого-либо эпизода. Носитель языка обладает важной способностью определять, о чем написан текст, он в состоянии обнаружить и резюмировать довольно точно сложные информационные стратегии сообщения, активизировать модель реальной ситуации, которая формируется из элементов социального опыта, других информационных источников, вывести общую тематическую структуру с какой-то конкретной ситуационной модели. Однако он не в силах предугадать стилистику конкретной личности, создающей текст, мотивации, которые управляют действиями и установками автора. Знания, убеждения, установки, владение ситуацией, все другие типы общей информации приобретаются, используются и меняются в различных социальных контекстах.

Таким образом, журналистика как совокупность функциональных текстов и форма дискурса выступает прежде всего в событийном аспекте, как «речь — целенаправленное социальное действие» и предстает в дискурсной модели в качестве сферы специфической социокультурной деятельности, основанной на структурах-сценариях, выработанных практикой общения, взаимодействием общества со СМИ.

© Ивченков В. И., 2014

1. Бахтин М. М. Вопросы литературы и эстетики. Исследования разных лет. М., 1975. 

2. Вартанова Е. Л. Запрос на качественную журналистику очевиден, и осмысление ее миссии и профессиональных задач — задача не только рынка, но и академической среды. URL: http://www.journ.msu.ru/blog/blog_vartanovoy.

3. Кожина М. Н. Стилистика русского языка / М. Н. Кожина, Л. Р. Дускаева, В. А. Салимовский. М., 2012.

4. Панельные дискуссии и круглые столы. URL: http://jf.spbu.ru/conference/2880/3447.html.

1. Bakhtin M. M. Problems of Literature and Aesthetics. Studies of different years [Voprosy literatury i jestetiki. Issledovanija raznyh let]. Moscow, 1975.

2. Kozhina M. N. Russian Stylistics [Stilistika russkogo jazyka] / M. N. Kozhina, L. R. Duskaeva, V. A. Salimovsky. M., 2012.

3. Panel discussions and round tables [Panelnye diskussii i kruglye stoly]. URL: http://jf.spbu.ru/conference/2880/3447.html.

4. Vartanova E. L. Request for quality journalism is obvious, and understanding of its mission and professional tasks is the problem not only for the market, but also for the academic environment [Zapros na kachestvennuju zhurnalistiku ocheviden, i osmyslenie ee missii i professional’nyh zadach — zadacha ne tol’ko rynka, no i akademicheskoj sredy]. URL: http://www.journ.msu.ru/blog/blog_vartanovoy.