Суббота, Май 25Институт «Высшая школа журналистики и массовых коммуникаций» СПбГУ

ЯЗЫКОВАЯ ТРАВМА КАК ЛИНГВОЭКОЛОГИЧЕСКОЕ ПОНЯТИЕ И ПРОБЛЕМА (на материале современных российских СМИ)

В статье вводится понятие языковой травмы как повреждения, нанесенного языку или какой-либо его подсистеме вследствие вредных воздействий или ухудшения среды (условий) его обитания. В результате лингвоэкологического мониторинга текстов современных российских СМИ последних пятнадцати лет были выделены три группы явлений, травмирующих язык и языковое сознание: явления лингвоастенические (связанные с истощением языковых ресурсов, обеднением языка), лингвотоксические (засоряющие, загрязняющие язык и речь) и лингвоперверсивные (связанные с искажением нормативной семантики слов и традиционных символов). Последние рассматриваются более подробно: отмечается смысловая и оценочная амбивалентность слов черносотенцы, опричнина, цивилизизованный и словосочетания общечеловеческие ценности; приводятся примеры дискредитации таких национальных символов в их языковом выражении, как «Бессмертный полк» и Александр Невский. Делается вывод, что лингвоперверсивы направлены на трансформацию прежде всего картины мира и языкового сознания, поэтому они могут выступать в качестве средства идейного противоборства. Кроме того, обращается внимание на явление стилевой диффузии. По мнению авторов, исследование языковых травм должно стать одним из предметов лингвистической экологии, а термины лингвоастенизмы, лингвотоксины и лигвоперверсивы позволяют обобщить соответствующие языковые / речевые факты и тем самым заполнить лакуны в системе лингвоэкологической терминологии. 

LANGUAGE TRAUMA AS A LINGUO-ECOLOGICAL NOTION AND PROBLEM (a case study of modern Russian mass media)

The paper introduces a concept of language trauma defined as a damage inflicted on language or any of its sub-systems due to negative effects or deterioration of its life environment and conditions. Summing up the results of linguo-ecological monitoring of the texts represented in modern Russian media over the past fifteen years, the authors distinguish three groups of phenomena which traumatize language and linguistic consciousness, namely: linguo-asthenic phenomena (connected with language resource depletion, language impoverishment), linguo-toxic phenomena (connected with language and speech pollution) and linguo-perversive phenomena (connected with distortion of normative semantics of words and traditional symbols). The latter is discussed in more detail. The article examines semantic and evaluative ambivalence of such words and word collocations as The Black Hundreds (chernosotentsy), oprichnina, civilized, and universal human values. The authors also give examples of defamation of such national symbols in the language representation as Immortal Regiment and Alexander Nevsky. The paper concluded that linguo-perversions primarily focuse on transformation of worldview and linguistic consciousness, so they can serve as an instrument of ideological warfare. In addition, the article emphasizes the phenomenon of stylistic diffusion. According to the authors, language trauma researches should become one of subject matters in the field of linguistic ecology, and such terms as linguo-asthenisms, linguo-toxins and linguo-perversions enable to generalize relevant language or speech facts which will close gaps in the system of linguo-ecological terminology.

Александр Петрович Сковородников, доктор филологических наук, профессор-консультант кафедры русского языка, литературы и речевой коммуникации Сибирского федерального университета

E-mail: skapnat@mail.ru 

Галина Анатольевна Копнина, доктор филологических наук, профессор кафедры русского языка, литературы и речевой коммуникации Сибирского федерального университета

E-mail: okopnin@mail.ru 

Aleksandr Petrovich Skovorodnikov, Doctor of Philology, Professor-Consultant at the Department of Russian, Literature and Speech Communication of Siberian Federal University

E-mail: skapnat@mail.ru

Galina Anatoljevna Kopnina, Doctor of Philology, Professor at the Department of Russian, Literature and Speech Communication of Siberian Federal University

E-mail: okopnin@mail.ru

Сковородников А. П., Копнина Г. А. Языковая травма как лингвоэкологическое понятие и проблема (на материале современных российских СМИ) // Медиалингвистика. 2017. № 4 (19). С. 70–79. URL: https://medialing.ru/yazykovaya-travma-kak-lingvoehkologicheskoe-ponyatie-i-problema/ (дата обращения: 25.05.2019).

Skovorodnikov A. P., Kopnina G. A. Language trauma as a linguo-ecological notion and problem (a case study of modern russian mass media). Media Linguistics, 2017, No. 4 (19), pp. 70–79. Available at: https://medialing.ru/yazykovaya-travma-kak-lingvoehkologicheskoe-ponyatie-i-problema/ (accessed: 25.05.2019). (In Russian)

УДК 811.161.1 
ББК 81.411.2 
ГРНТИ 16.21.61 
КОД ВАК 10.02.01

Поста­нов­ка про­бле­мы. В послед­нее вре­мя сло­во трав­ма ста­ло исполь­зо­вать­ся в соче­та­ни­ях пси­хо­ло­ги­че­ская трав­ма [Левин 2011: 9], душев­ная трав­ма [Бен­дер­ский 2015], куль­тур­ная трав­ма [Гусей­нов 2008], линг­ви­сти­че­ская трав­ма [Кова­лев 2009], что сви­де­тель­ству­ет о рас­ши­ре­нии семан­ти­ки сло­ва в направ­ле­нии пере­нос­ных зна­че­ний. В дан­ной ста­тье сло­во­со­че­та­нию язы­ко­вая трав­ма при­да­ет­ся тер­ми­но­ло­ги­че­ское зна­че­ние: повре­жде­ние, нане­сен­ное язы­ку (сле­до­ва­тель­но, и язы­ко­во­му созна­нию) или какой-либо его под­си­сте­ме в резуль­та­те вред­ных воз­дей­ствий (напри­мер, язы­ко­во­го втор­же­ния немо­ти­ви­ро­ван­ных заим­ство­ва­ний) или ухуд­ше­ния сре­ды его оби­та­ния, т. е. усло­вий его суще­ство­ва­ния (напри­мер, неудач­ной школь­ной рефор­мы). Язы­ко­вая трав­ма — это издерж­ки, кото­рые при­хо­дит­ся «пла­тить» язы­ку за слиш­ком быст­рое и неод­но­знач­ное по сво­им резуль­та­там раз­ви­тие обще­ства. Иссле­до­ва­ние язы­ко­вых травм долж­но стать пред­ме­том (одним из пред­ме­тов) тако­го совре­мен­но­го и пер­спек­тив­но­го линг­ви­сти­че­ско­го направ­ле­ния, как линг­во­эко­ло­гия.

Исто­рия вопро­са. Суще­ству­ет мно­го­чис­лен­ная лите­ра­ту­ра, посвя­щен­ная неоправ­дан­ным заим­ство­ва­ни­ям, избы­точ­ной аббре­ви­а­ции, неудач­но­му сло­во­твор­че­ству жур­на­ли­стов, вуль­га­ри­за­ции язы­ка СМИ и дру­гим явле­ни­ям, нега­тив­но вли­я­ю­щим на рус­ский язык и речь [см., напр.: Саве­лье­ва 1997; Сиро­ти­ни­на 2013; 2016; Сме­та­ни­на 2002; Эти­ка рече­во­го пове­де­ния… 2009; Юди­на 2010 и др.]. Мож­но утвер­ждать, что наблю­де­ния над отдель­ны­ми болез­ня­ми язы­ка и речи, воз­ни­ка­ю­щи­ми в резуль­та­те их трав­ми­ро­ва­ния эти­ми и дру­ги­ми нега­тив­ны­ми явле­ни­я­ми, ведут­ся уже дав­но, одна­ко они нуж­да­ют­ся в обоб­ще­нии и систе­ма­ти­за­ции.

Цель ста­тьи заклю­ча­ет­ся в опи­са­нии основ­ных типов язы­ко­вых травм, отра­жа­е­мых в текстах совре­мен­ных СМИ и явля­ю­щих­ся фак­то­ром рис­ка для пол­но­цен­но­го функ­ци­о­ни­ро­ва­ния язы­ка мас­сме­диа и лите­ра­тур­но­го язы­ка в целом, а так­же в их тер­ми­но­ло­ги­че­ском обо­зна­че­нии.

Мето­ди­ка иссле­до­ва­ния. Иссле­до­ва­ние про­во­ди­лось на мате­ри­а­ле наблю­де­ний над язы­ком СМИ послед­не­го 15-летия, пре­иму­ще­ствен­но газет­но-пуб­ли­ци­сти­че­ских тек­стов, путем интер­пре­та­ции полу­чен­ных дан­ных, их обоб­ще­ния в виде трех­член­ной клас­си­фи­ка­ции явле­ний, трав­ми­ру­ю­щих речь, а через нее и язык. При­ни­ма­лись во вни­ма­ние такие типич­ные (не еди­нич­ные) откло­не­ния от язы­ко­вых, рече­вых (праг­ма­ти­ко-рито­ри­че­ских) и эти­че­ских норм, кото­рые выбра­ны из боль­шо­го коли­че­ства фак­ти­че­ско­го мате­ри­а­ла (око­ло тыся­чи еди­ниц) и кото­рые не могут быть оправ­да­ны (ней­тра­ли­зо­ва­ны) каки­ми-либо ком­му­ни­ка­тив­ны­ми зада­ни­я­ми или илло­ку­тив­ны­ми целя­ми адре­сан­та речи.

Ква­ли­фи­ка­ция того или ино­го рече­во­го и/или язы­ко­во­го явле­ния как язы­ко­вой трав­мы долж­на учи­ты­вать соот­вет­ствие или несо­от­вет­ствие этих явле­ний язы­ко­вым (уров­не­вым) нор­мам и эти­ко-праг­ма­ти­че­ским посту­ла­там рече­во­го обще­ния, на осно­ве кото­рых тео­ре­ти­че­ской линг­во­эко­ло­гии пред­сто­ит выра­бо­тать кри­те­рии эко­ло­гич­но­сти сло­ва, выска­зы­ва­ния, тек­ста.

Отдель­ным вопро­сом, свя­зан­ным с про­бле­ма­ми язы­ка и мен­таль­но­сти, явля­ет­ся выяв­ле­ние уров­ней «трав­мо­опас­но­сти», кото­рое тре­бу­ет раз­ра­бот­ки спе­ци­аль­ной мето­ди­ки, что долж­но соста­вить содер­жа­ние отдель­ной ста­тьи.

Тео­ре­ти­че­ская и прак­ти­че­ская зна­чи­мость иссле­до­ва­ния. В послед­нее вре­мя иссле­до­ва­те­ли все чаще гово­рят об эко­ло­гии медиа­про­стран­ства и необ­хо­ди­мо­сти фор­ми­ро­ва­ния эко­ло­ги­че­ско­го мыш­ле­ния жур­на­ли­стов, исполь­зу­ет­ся даже тер­мин меди­а­эко­ло­гия [см., напр.: Конюш­ке­вич 2014: 16]. Пола­га­ем, что созда­ние типо­ло­гии язы­ко­вых травм будет спо­соб­ство­вать раз­ви­тию линг­во­эко­ло­ги­че­ской тео­рии и акцен­ти­ро­вать вни­ма­ние про­фес­си­о­наль­ных рече­де­я­те­лей (жур­на­ли­стов, учи­те­лей и т. д.) на необ­хо­ди­мо­сти прак­ти­че­ской борь­бы за здо­ро­вую эко­ло­гию речи и язы­ка.

Для обо­зна­че­ния трав­ми­ру­ю­щих язык явле­ний ниже пред­ло­же­ны тер­ми­ны с ори­ен­та­ци­ей на тер­ми­но­ло­ги­че­ский аппа­рат эко­ло­гии и меди­ци­ны. Если тео­рия куль­ту­ры речи при­ня­ла такие тер­ми­ны, создан­ные по «меди­цин­ской» моде­ли, как кан­це­ля­рит (К. И. Чуков­ский), а так­же нау­ко­вит и кри­ми­на­лит (Т. В. Шме­ле­ва), то для линг­во­эко­ло­гии тем более есте­ствен­ны­ми пред­став­ля­ют­ся тер­ми­ны язы­ко­вая трав­ма, линг­во­ток­си­ны, линг­во­асте­низ­мы и др., кото­рые явля­ют­ся обоб­щен­ны­ми наиме­но­ва­ни­я­ми реаль­ных язы­ко­вых и рече­вых ано­ма­лий и, наде­ем­ся, вно­сят вклад в раз­ра­бот­ку линг­во­эко­ло­ги­че­ской тер­ми­но­ло­гии, нахо­дя­щей­ся в ста­дии ста­нов­ле­ния.

Резуль­та­ты иссле­до­ва­ния. Обоб­щен­ный взгляд на язы­ко­вые трав­мы дает воз­мож­ность выде­лить по край­ней мере три типа трав­ми­ру­ю­щих явле­ний.

1. Линг­во­асте­ни­че­ские явле­ния — явле­ния, свя­зан­ные с исто­ще­ни­ем язы­ко­вых ресур­сов, обед­не­ни­ем язы­ка: выпа­де­ние из актив­ной сфе­ры язы­ко­во­го созна­ния носи­те­лей язы­ка мно­гих книж­ных слов, обо­зна­ча­ю­щих абстракт­ные поня­тия, преж­де все­го эти­че­ско­го поряд­ка; выпа­де­ние из актив­ной сфе­ры язы­ко­во­го созна­ния носи­те­лей язы­ка биб­ле­из­мов; недо­ста­точ­ность в язы­ко­вом созна­нии средств выра­же­ния эмо­ций, что свя­за­но с обед­не­ни­ем эмо­ци­о­наль­но­го мира чело­ве­ка; забве­ние куль­ту­ро­об­ра­зу­ю­щих пре­це­дент­ных имен и тек­стов; эти­кет­но-рече­вая недо­ста­точ­ность. Линг­во­асте­низ­мы — это фак­ты язы­ка, выпав­шие из язы­ко­вой памя­ти соци­у­ма или отдель­ной соци­аль­ной груп­пы и поэто­му мани­фе­сти­ру­ю­щие обед­не­ние язы­ко­вых ресур­сов язы­ка и, соот­вет­ствен­но, язы­ко­во­го созна­ния.

Дока­за­тель­ством тра­ми­ру­ю­ще­го вли­я­ния линг­во­асте­низ­мов явля­ют­ся мно­го­чис­лен­ные сви­де­тель­ства школь­ных учи­те­лей о непо­ни­ма­нии детьми лек­си­ки и фра­зео­ло­гии рус­ско­го лите­ра­тур­но­го язы­ка, пред­став­лен­ной в клас­си­че­ской лите­ра­ту­ре. Напри­мер: «Сто­ит ли удив­лять­ся, что в Рос­сии вырас­та­ет поко­ле­ние, для кото­ро­го ста­но­вят­ся непо­нят­ны­ми тек­сты, напи­сан­ные Пуш­ки­ным, Чехо­вым, Буни­ным. Недав­но про­чёл в интер­не­те сето­ва­ния одной моло­дой мама­ши. Её сыну — вто­ро­класс­ни­ку — зада­ли выучить отры­вок из сти­хо­тво­ре­ния Пуш­ки­на „Осень“. Все­го восемь строк. Но уже с пер­вой строч­ки нача­лись про­бле­мы: при­шлось объ­яс­нять, что такое „очей оча­ро­ва­нье“. Даль­ше — хуже. Непо­нят­ны­ми ока­за­лись „увя­да­нье“, потом — „баг­рец“. А во вто­рой стро­фе таких „непре­одо­ли­мых“ слов ста­ло ещё боль­ше. „В их сенях“, „мглой вол­ни­стою“, „отда­лён­ные седой зимы угро­зы“. Кое-как отры­вок выучи­ли. А на сле­ду­ю­щий день было пла­но­вое роди­тель­ское собра­ние. Но оно пре­вра­ти­лось в бур­ное осуж­де­ние шко­лы, учи­те­лей, самой рус­ской лите­ра­ту­ры. „Как мож­но такое зада­вать детям? — кри­ча­ли напе­ре­бой роди­те­ли. — Это же нере­аль­но выучить!“» (Лит. газе­та. 2013. 23 окт.); «Я уже писа­ла, что почти никто из школь­ни­ков не пони­ма­ет сло­ва „навз­ничь“ (на прось­бу при­ду­мать сло­во­со­че­та­ние с этим сло­вом пишут „дождь пошел навз­ничь“, „при­шел навз­ничь“ и т. д.), прак­ти­че­ски никто не зна­ет слов „кума­чо­вый“, „пун­цо­вый“, „бирю­зо­вый“, „тол­че­ный“, а вче­ра выяс­ни­лось, что так же точ­но прак­ти­че­ски никто в стар­шей груп­пе, про­шу заме­тить, не зна­ет, что озна­ча­ет сло­во „попа­дья“» (радио «Эхо Моск­вы». 1 сент. 2014 г. URL: http://​echo​.msk​.ru/​b​l​o​g​/​n​_​r​o​m​a​n​o​v​a​/​1​3​9​1​4​4​0​-​e​c​ho/); «Я мно­го лет рабо­таю в шко­ле, но у меня нико­гда не было тако­го, что­бы уче­ни­ки настоль­ко не пони­ма­ли клас­си­ку, как это про­ис­хо­дит теперь» (URL: https://​www​.ucheba​.ru/​a​r​t​i​c​l​e​/​2​812).

2. Линг­во­ток­си­че­ские явле­ния — явле­ния, кото­рые тра­ди­ци­он­но иссле­до­ва­те­ля­ми под­во­дят­ся под кате­го­рию засо­ре­ния, или загряз­не­ния, язы­ка и речи: неоправ­дан­ные ино­языч­ные заим­ство­ва­ния; ток­сич­ное сло­во­твор­че­ство; ярлы­ко­об­ра­зо­ва­ние; обсце­ни­за­ция язы­ка / речи; рас­про­стра­не­ние линг­во­ци­низ­мов; бюро­кра­ти­за­ция (кан­це­ля­ри­за­ция) язы­ка / речи; избы­точ­ная аббре­ви­а­ция; эти­че­ски и эсте­ти­че­ски неоправ­дан­ная экс­пан­сия вне­ли­те­ра­тур­ных эле­мен­тов в лите­ра­тур­ный язык, его вуль­га­ри­за­ция. Линг­во­ток­си­ны — фак­ты речи и язы­ка, спо­соб­ству­ю­щие их засо­ре­нию и / или вуль­га­ри­за­ции.

В каче­стве при­ме­ра дей­ствия линг­во­ток­си­нов при­ве­дем сле­ду­ю­щее наблю­де­ние писа­те­ля и уче­но­го А. А. Зино­вье­ва в кни­ге «Рус­ский экс­пе­ри­мент»: «Недав­но Писа­те­лю при­шлось ноче­вать в оте­ле, в кото­ром оста­но­ви­лась груп­па моло­дых людей из Рос­сии. Они хоро­шо гово­ри­ли по-англий­ски. Но когда они пере­хо­ди­ли на рус­ский, слу­шать их без отвра­ще­ния было невоз­мож­но. Мат. Ска­брез­но­сти. Блат­ные выра­же­ния. При­ми­тив­ные фра­зы с мно­го­чис­лен­ны­ми грам­ма­ти­че­ски­ми ошиб­ка­ми, при­чем — наро­чи­ты­ми, став­ши­ми сво­е­го рода нор­ма­ми раз­го­вор­но­го язы­ка это­го уров­ня».

3. Линг­во­пер­вер­сив­ные явле­ния — явле­ния, кото­рые свя­за­ны с иска­же­ни­ем нор­ма­тив­ной семан­ти­ки слов (напри­мер, смыс­ло­вая амби­ва­лент­ность тер­ми­нов) и тра­ди­ци­он­ных сим­во­лов в их язы­ко­вом выра­же­нии (в част­но­сти их деса­кра­ли­за­ция), а так­же сти­ле­вая диф­фу­зия. Линг­во­пер­вер­си­вы — это язы­ко­вые и рече­вые фак­ты, нега­тив­но вли­я­ю­щие на язы­ко­вую кар­ти­ну мира. «Язык — неотъ­ем­ле­мая часть разу­ма чело­ве­ка, его созна­ния, одна из важ­ней­ших когни­тив­ных спо­соб­но­стей чело­ве­ка. Такая поста­нов­ка рас­смат­ри­ва­е­мой про­бле­мы застав­ля­ет несколь­ко по-дру­го­му взгля­нуть на ее суть, посколь­ку эко­ло­гия язы­ка в этом слу­чае нераз­рыв­но свя­за­на с эко­ло­ги­ей созна­ния чело­ве­ка и опре­де­ля­ет­ся его вза­и­мо­от­но­ше­ни­я­ми с окру­жа­ю­щим миром», — пишет Н. Н. Бол­ды­рев. И далее: «Эко­ло­гия созна­ния пред­по­ла­га­ет, в свою оче­редь, эко­ло­гию опы­та и зна­ний, т. е. адек­ват­ное кон­стру­и­ро­ва­ние мира и его адек­ват­ную интер­пре­та­цию» [Бол­ды­рев 2016: 210]. Линг­во­пер­вер­си­вы иска­жа­ют язы­ко­вую кар­ти­ну мира, а это уже про­бле­ма не толь­ко язы­ко­вая, но и соци­аль­ная, свя­зан­ная с инфор­ма­ци­он­ной (в широ­ком смыс­ле) без­опас­но­стью обще­ства.

Пер­вые два типа трав­ми­ру­ю­щих язык явле­ний (линг­во­асте­ни­че­ские и линг­во­ток­си­че­ские) рас­смат­ри­ва­лись нами (без исполь­зо­ва­ния этих тер­ми­нов) в преды­ду­щих пуб­ли­ка­ци­ях [Ско­во­род­ни­ков 2000; 2016; Ско­во­род­ни­ков, Коп­ни­на 2016; 2017 и др.]. Поэто­му здесь оста­но­вим­ся на тре­тьем типе — линг­во­пер­вер­сив­ных явле­ни­ях. Тер­мин линг­во­пер­вер­сив­ные явле­ния, как и тер­ми­ны линг­во­ток­сич­ные явле­ния, линг­во­асте­ни­че­ские явле­ния, на наш взгляд, бла­го­да­ря мета­фо­рич­но­сти поз­во­ля­ет лако­нич­но обо­зна­чить целую сово­куп­ность одно­род­ных явле­ний.

В лите­ра­ту­ре име­ют­ся наблю­де­ния над смыс­ло­вой и оце­ноч­ной амби­ва­лент­но­стью неко­то­рых тер­ми­нов: пра­ва чело­ве­ка, демо­кра­тия, рынок, сво­бо­да, глас­ность, сво­бо­да сло­ва [Кара-Мур­за 2008: 17, 37, 45 и др.], обще­ствен­ная мораль [Про­ко­фьев 2009], власть [Мар­ков 2014], опти­ми­за­ция, эли­та, рефор­ма, толе­рант­ность, полит­кор­рект­ность, модер­ни­за­ция [Ско­во­род­ни­ков 2015].

Смыс­ло­вая и оце­ноч­ная неод­но­знач­ность наблю­да­ет­ся так­же у слов и сло­во­со­че­та­ний: обще­че­ло­ве­че­ские цен­но­сти, чер­но­со­тен­цы, оприч­ни­на, циви­ли­зи­зо­ван­ный, наци­о­наль­ная идея, граж­дан­ское обще­ство и др. Об этом гово­рят такие тек­сты в совре­мен­ных рос­сий­ских газе­тах:

…кото­ро­му (Гор­ба­че­ву. — Авт.) за «демо­кра­ти­за­цию тота­ли­тар­но­го совет­ско­го обще­ства» пели дифи­рам­бы все те же збигне­вы, бже­зин­ские и мар­га­рет тэт­чер. А потом ски­ну­ли его рука­ми Ель­ци­на — рекла­ми­ро­вать пре­зер­ва­ти­вы, пиц­цу и дру­гие «обще­че­ло­ве­че­ские цен­но­сти» (Зав­тра. 2010. № 43); …Закли­на­ния про пре­крас­ный новый мир, обще­че­ло­ве­че­ские цен­но­сти, миро­вое сооб­ще­ство и про­чие при­ят­но­сти все более утра­чи­ва­ют и в убе­ди­тель­но­сти, и в упо­треб­ля­е­мо­сти (Изве­стия. 2013. 2 апр.); ср.: …«Живая клас­си­ка» — не толь­ко исто­рия про зна­ние лите­ра­ту­ры. Она — про друж­бу и обще­че­ло­ве­че­ские цен­но­сти, про вза­и­мо­дей­ствие раз­лич­ных миро­воз­зре­ний (Изве­стия. 2017. 16 мая); А за хри­сти­ан­скую циви­ли­за­цию (да и за те же обще­че­ло­ве­че­ские цен­но­сти) — страш­но (Комс. прав­да. 2005. 8 июля);

Для них част­ная соб­ствен­ность свя­щен­ная коро­ва, все сво­бо­ды поми­мо эко­но­ми­че­ских мало­ин­те­рес­ны, а ком­му­ни­сты куда более серьез­ные про­тив­ни­ки, чем фаши­сты и чер­но­со­тен­цы (Изве­стия. 2005. 12 окт.); Читаю: «Власть вырва­на из рук Вре­мен­но­го пра­ви­тель­ства и попа­ла в рас­по­ря­же­ние пред­при­им­чи­вых фана­ти­ков и фан­та­зе­ров, к кото­рым при­со­еди­ни­лись раз­ные подо­зри­тель­ные лич­но­сти, быв­шие чер­но­со­тен­цы, дезер­ти­ры, заве­до­мые гер­ман­ские шпи­о­ны, даже обык­но­вен­ные жули­ки и гро­ми­лы, пере­оде­тые в сол­дат­ские мун­ди­ры» (Труд-7. 2005. 2 апр.); ср.: Отста­и­вая исто­ри­че­ские устои Рос­сии, мно­гие чер­но­со­тен­цы пали смер­тью храб­рых в нерав­ной борь­бе с вра­га­ми, опро­ки­нув­ши­ми и Рос­сию в фев­ра­ле-октяб­ре 1917. Осквер­не­нию и поно­ше­нию под­верг­лась и сама память о них. В либе­раль­ной и совет­ской исто­ри­че­ской нау­ке, пря­мы­ми наслед­ни­ка­ми кото­рой явля­ют­ся мно­гие совре­мен­ные исто­ри­ки, сло­жи­лась тра­ди­ция наме­рен­но иска­жен­ной трак­тов­ки чер­но­со­тен­но­го дви­же­ния, кари­ка­тур­но­го изоб­ра­же­ния его выда­ю­щих­ся дея­те­лей (Рус. вестн. 2008. 7 июня);

Так начи­на­лась пре­сло­ву­тая раз­гуль­ная оприч­ни­на, в резуль­та­те кото­рой мно­го голов пока­ти­лось (Труд-7. 2002. 11 дек.); — Глав­ное — не впасть в оприч­ни­ну. Про­бле­ма не в рас­ши­ре­нии, а в раз­дво­е­нии Моск­вы. Раз­дво­е­ние — это и есть оприч­ни­на (Лит. газе­та. 2012. 14 нояб­ря); ср.: Тогда для них будет непри­ем­ле­мо покры­вать зло. Нуж­на сво­е­го рода «духов­ная оприч­ни­на». Самое мощ­ное, креп­кое госу­дар­ство неми­ну­е­мо раз­ва­лит­ся, если в нем нач­нут шатать­ся духов­ные осно­вы обще­ства (Комс. прав­да. 2014. 1 апр.); Утвер­ждая пози­тив­ное зна­че­ние и эффек­тив­ность оприч­ни­ны, автор всту­па­ет в спор со мно­ги­ми извест­ны­ми и авто­ри­тет­ны­ми спе­ци­а­ли­ста­ми по эпо­хе Ива­на Гроз­но­го (Лит. газе­та. 2007. 4 июля);

Когда-то «циви­ли­зо­ван­ный мир» упре­кал СССР за то, что там, о чем ни ска­жи, надо было одоб­рять руко­во­дя­щую роль КПСС и лич­но Лео­ни­да Ильи­ча. Нет уже ни СССР, ни той ком­пар­тии, ни ее ген­се­ка, но тра­ди­ции пер­ма­нент­но­го «одоб­рям­са» живут и про­цве­та­ют. И не где-нибудь — в том самом «циви­ли­зо­ван­ном мире» (Куль­ту­ра. 2013. 12 сент.); ср.: Все циви­ли­зо­ван­ные стра­ны уже согла­си­лись с тем, что Асад дол­жен быть уни­что­жен, и толь­ко Вань­ка как обыч­но сто­ит и чешет репу… И что-то совсем уж несу­раз­ное лезет в голо­ву — какая-то рекла­ма из девя­но­стых про деда, кото­ро­го уго­ва­ри­ва­ют не то купить акции, не то сде­лать вклад (Изве­стия. 2013. 5 сент.).

Смыс­ло­вая и оце­ноч­ная амби­ва­лент­ность слов может воз­ни­кать в резуль­та­те ненор­ма­тив­ной соче­та­е­мо­сти, про­ти­во­ре­чия меж­ду тра­ди­ци­он­ным и «нова­ци­он­ным» упо­треб­ле­ни­ем сло­ва. Так, сло­во амби­ция в тол­ко­вом сло­ва­ре рус­ско­го язы­ка под редак­ци­ей Н. Ю. Шве­до­вой тол­ку­ет­ся как неодоб­ри­тель­ное: 1. «Обострен­ное само­лю­бие, спе­си­вость, чван­ство»; 2. «Обыч­но мн. Пре­тен­зии, при­тя­за­ние на что-н. (неодобр.)» [Тол­ко­вый сло­варь… 2011: 12]. Одна­ко в совре­мен­ных СМИ оно исполь­зу­ет­ся и для обо­зна­че­ния пози­тив­но­го явле­ния, ср.: Он был очень доб­рый, весе­лый малый, но очень амби­ци­оз­ный (Комс. прав­да. 2011. 7 дек.) и Похо­же, что «глав­ный сери­ал» сда­ет пози­ции, а на сме­ну ему при­хо­дит более амби­ци­оз­ный про­дукт (Изве­стия. 2014. 23 июня). Встре­ча­ют­ся кон­тек­сты, в кото­рых у сло­ва амби­ци­оз­ный оце­ноч­ный ком­по­нент оста­ет­ся неопре­де­лен­ным, напри­мер: Полу­чив пер­вые науч­ные резуль­та­ты и патен­ты на раз­ра­бо­тан­ную тех­но­ло­гию, этот твор­че­ский и амби­ци­оз­ный кол­лек­тив понял, какие широ­кие воз­мож­но­сти откры­ва­ет перед собой это направ­ле­ние при его ком­мер­ци­а­ли­за­ции в про­мыш­лен­но­сти (Изве­стия. 2014. 26 мая). В резуль­та­те «в созна­нии людей посте­пен­но закре­пи­лось новое осо­зна­ние оце­ноч­ной кон­но­та­ции мно­гих слов, и сло­ва амби­ции, амби­ци­оз­ный из нега­тив­но оце­ноч­ных пре­вра­ти­лись в кон­но­та­цию жела­е­мо­го, одоб­ря­е­мо­го каче­ства. И теперь в СМИ мы регу­ляр­но чита­ем и слы­шим: Нуж­ны амби­ци­оз­ные / более амби­ци­оз­ные про­ек­ты; Он чело­век амби­ци­оз­ный — как дань ува­же­ния, похва­ла» [Сиро­ти­ни­на 2017].

Как пишет О. Б. Сиро­ти­ни­на, «сме­ни­лась кон­но­та­ция сло­ва услу­га: из неко­гда пори­ца­е­мо­го фак­та пре­вра­ти­лась в зако­но­да­тель­но фик­си­ру­е­мое дей­ствие: из ‘что­бы услу­жить кому-либо, фак­ти­че­ски про­ти­во­прав­ное дей­ствие уго­жде­ния кому-то’ в зако­но­да­тель­но фик­си­ру­е­мое ‘слу­же­ние како­му-либо делу’ (услу­ги вра­ча, учи­те­ля, вызы­ва­ю­щее воз­му­ще­ние пред­ста­ви­те­лей этих про­фес­сий: Мы не обслу­жи­ва­ем, а спа­са­ем, обу­ча­ем, вос­пи­ты­ва­ем). Это факт про­ти­во­сто­я­ния чинов­ни­чье­го и обще­че­ло­ве­че­ско­го обо­зна­че­ния» [Там же].

Кате­го­рия неопре­де­лен­но­сти, раз­мы­то­сти про­яв­ля­ет­ся и в обла­сти сти­ли­сти­ки. Одной из ее форм мож­но счи­тать сти­ле­вую диф­фу­зию, под кото­рой мы пони­ма­ем веду­щее к нару­ше­нию сти­ли­сти­че­ской нор­мы про­ник­но­ве­ние еди­ниц, харак­тер­ных для одно­го сти­ля, в кон­текст дру­го­го сти­ля, вплоть до заме­ще­ния одно­го сти­ля дру­гим. Напри­мер, в ста­тье «Сата­нов­ский пра­вит бал» жур­на­лист пишет:

Сре­ди мно­же­ства ново­стей, что сооб­щил Сата­нов­ский, меня шиб­ко оза­да­чи­ло его сооб­ще­ние о том, что Ави­гдор Либер­ман, министр обо­ро­ны Изра­и­ля, «при­вёл весь мир в бешен­ство сво­им заяв­ле­ни­ем, что всё нор­маль­но с наши­ми выбо­ра­ми. Спа­си­бо ему». Речь идёт о про­шло­год­них выбо­рах в Думу. Това­рищ Либер­ман гово­рил о том, о чём не име­ет ника­ко­го пред­став­ле­ния, что для мини­стра обо­ро­ны крайне неже­ла­тель­но. За вре­мя крат­ко­го пре­бы­ва­ния в Москве соста­вить себе досто­вер­ное пред­став­ле­ние о наших выбо­рах он не мог и гово­рил с чужих слов.

Одна­ко при всём этом меня очень пора­до­вал его совет: «Не надо путать яйца в шта­нах с яйца­ми на ско­во­род­ке». Как муд­ро! Види­мо, это из соб­ствен­но­го опы­та. Но я могу отбла­го­да­рить его тоже непло­хим афо­риз­мом: «Не надо путать зад­ни­цу с голо­вой!» Ведь кое-кто пута­ет (Зав­тра. 2017. 2 мар­та)

Иро­ния не чуж­да поли­ти­че­ско­му тек­сту, одна­ко выде­лен­ные в нем сред­ства ее реа­ли­за­ции исполь­зо­ва­ны жур­на­ли­стом не в при­ват­ной бесе­де, а пуб­лич­но — в цен­траль­ной газе­те, что явля­ет­ся функ­ци­о­наль­но и эти­че­ски непри­ем­ле­мым. Воз­мож­но, явле­ния такой сти­ле­вой диф­фу­зии объ­яс­ня­ют­ся утра­той высо­ко­го сти­ля, о кото­рой пишет В. В. Коле­сов: «Самая боль­шая беда, обо­зна­чив­ша­я­ся в XX веке, заклю­ча­ет­ся в утра­те высо­ко­го сти­ля. Исто­рия рус­ской куль­ту­ры тре­бу­ет нали­чия трех сти­лей — трии­по­стас­ность лите­ра­тур­но­го язы­ка обу­слов­ле­на поло­же­ни­ем, кото­рое точ­но отме­че­но тем же Вла­ди­ми­ром Соло­вье­вым: сло­вом высо­ко­го сти­ля мы обра­ща­ем­ся к Богу, сред­не­го — к дру­го­му (это про­фес­си­о­наль­ная речь, фор­ми­ру­ю­щая нор­му), низ­ким — бесе­ду­ем с самим собою (в быто­вом кру­гу); исчез­но­ве­ние высо­ко­го сти­ля при­ве­ло к тому, что вуль­гар­ный низ­кий стиль занял место сред­не­го, тра­ди­ци­он­но являв­ше­го­ся источ­ни­ком поступ­ле­ния в лите­ра­тур­ный язык нор­ма­тив­ных эле­мен­тов систе­мы (сред­ний стиль заме­стил высо­кий); про­изо­шло то, что Д. С. Лиха­чев назвал „внед­ре­ни­ем в под­со­зна­ние воров­ской идео­ло­гии“, посколь­ку широ­ким пото­ком в нашу обыч­ную речь хлы­ну­ли экс­прес­сив­ные фор­мы воров­ско­го, вооб­ще кри­ми­наль­но­го про­ис­хож­де­ния» [Коле­сов 1999: 151].

Одна из при­чин линг­во­пер­вер­сив­но­сти язы­ко­вых и рече­вых явле­ний — инфор­ма­ци­он­но-пси­хо­ло­ги­че­ское про­ти­во­бор­ство поли­ти­че­ских тече­ний в совре­мен­ной Рос­сии, кото­рое в част­но­сти выли­ва­ет­ся в дис­кре­ди­та­цию (деса­кра­ли­за­цию) наци­о­наль­ных сим­во­лов в их язы­ко­вом выра­же­нии. Так, при­ме­ни­тель­но к сфе­ре топо­ни­ми­ки и антро­по­ни­ми­ки об этом писа­ли неко­то­рые иссле­до­ва­те­ли [Малы­ги­на 2017; Рачин­ский 2012; Ско­во­род­ни­ков 2016: 270–273]. Напри­мер, деса­кра­ли­зи­ру­ю­щим мож­но при­знать пере­име­но­ва­ние про­спек­та Побе­ды в Гроз­ном в про­спект име­ни В. В. Пути­на в год 70-летия нача­ла Вели­кой Оте­че­ствен­ной вой­ны и в пред­две­рии празд­но­ва­ния 70-летия раз­гро­ма фаши­стов под Моск­вой, о чем пишет М. В. Гор­ба­нев­ский [Гор­ба­нев­ский 2012: 22].

В каче­стве при­ме­ра дис­кре­ди­та­ции идеи «Бес­смерт­но­го пол­ка» при­ве­дем такой текст: П. Полян: Одной сотой части денег, кото­рые ухо­дят на эти «Бес­смерт­ные пол­ки» в испол­не­нии Зем­цо­ва, хва­ти­ло бы для того, что­бы это сде­лать (издать на рус­ском язы­ке кни­гу о совет­ских воен­но­плен­ных. — Авт.), но нико­му это на самом деле вопло­тить в дей­стви­тель­но­сти все-таки не уда­ет­ся… (радио «Эхо Моск­вы». 20 мая 2017 г.). Ср., с про­ти­во­по­лож­ной оцен­кой: Если госу­дар­ствен­ный гимн изна­чаль­но граж­дан­ская молит­ва, то «Бес­смерт­ный полк» граж­дан­ский крест­ный ход. Это прин­ци­пи­аль­но не демон­стра­ция. Потря­са­ю­щий сво­ей душев­ной кра­со­той акт вос­хож­де­ния лич­но семей­но­го, родо­во­го в обще­на­ци­о­наль­ное (URL: http://​www​.pravoslavie​.ru/​1​0​3​1​0​5​.​h​tml).

Дис­кре­ди­та­ции под­вер­га­ют­ся исто­ри­че­ские антро­по­ни­мы, напри­мер имя кня­зя Алек­сандра Нев­ско­го. Срав­ним отри­ца­тель­ные и пози­тив­ные оцен­ки этой исто­ри­че­ской фигу­ры: Когда гово­рят о госу­дар­стве и госу­дар­ствен­ных инте­ре­сах в Сред­не­ве­ко­вье, в XIII веке, сра­зу воз­ни­ка­ет улыб­ка. Дей­стви­тель­но, фео­да­лы, уби­вав­шие бра­тьев и резав­шие людей из сосед­них горо­дов напра­во и нале­во, толь­ко и дума­ли об объ­еди­не­ни­ях, наци­о­наль­ной доб­ле­сти, про­ти­во­сто­я­нии Восто­ка и Запа­да. Впро­чем, имен­но таки­ми этих людей пыта­лись выста­вить кон­струк­то­ры наци­о­наль­ных мифов, что в Запад­ной Евро­пе, что у нас. Это было нор­маль­но. Яркий при­мер тако­го кон­стру­и­ро­ва­ния — Алек­сандр Нев­ский (Диле­тант. 2017. 13 мая. URL: http://​diletant​.media/​a​r​t​i​c​l​e​s​/​3​5​6​1​6​6​3​3​/​?​s​p​h​r​a​s​e​_​i​d​=​4​4​0​0​731); Име­на сего­дняш­не­го дня извест­ны, име­на про­шлых веков уже затя­ну­ты дым­кой памя­ти, уже, каза­лось бы, гото­вы кануть в про­пасть исто­ри­че­ско­го бес­па­мят­ства. Ока­за­лось, что вер­но обрат­ное: дым­ка исто­рии не зату­ма­ни­ла зна­чи­мо­сти вели­ко­го поступ­ка, а буду­щее оте­че­ства, буду­щее Рос­сии мы видим таким, каким видел его Алек­сандр Нев­ский: свя­тым и слав­ным (URL: http://​www​.pravmir​.ru/​i​m​y​a​-​r​o​s​s​i​i​-​a​l​e​k​s​a​n​d​r​-​n​e​v​s​k​ij/).

Ска­зан­ное побуж­да­ет иметь в виду, что «тот, кто вла­де­ет сим­во­ли­че­ским капи­та­лом куль­ту­ры — обла­да­ет реша­ю­щи­ми пре­иму­ще­ства­ми в инфор­ма­ци­он­ном про­стран­стве — а зна­чит: и на гео­по­ли­ти­че­ской кар­те мира» [Васи­лен­ко 2002]. 

Выво­ды. Поды­то­жи­вая, мож­но ска­зать сле­ду­ю­щее.

1. Иссле­до­ва­ние пока­за­ло, что в СМИ наи­бо­лее ярко отра­жа­ют­ся про­цес­сы, нега­тив­но вли­я­ю­щие на язык и язы­ко­вое созна­ние, для обо­зна­че­ния кото­рых целе­со­об­раз­но исполь­зо­вать родо­вой тер­мин язы­ко­вая трав­ма, запол­ня­ю­щий лаку­ну в тер­ми­но­ло­ги­че­ской систе­ме линг­во­эко­ло­гии.

2. Ана­лиз фак­ти­че­ско­го мате­ри­а­ла поз­во­ля­ет объ­еди­нить трав­ми­ру­ю­щие язык и язы­ко­вое созна­ние явле­ния как мини­мум в три груп­пы: линг­во­асте­ни­че­ские, линг­во­ток­си­че­ские и линг­во­пер­вер­сив­ные явле­ния, — обла­да­ю­щие раз­лич­ным воз­дей­ству­ю­щим потен­ци­а­лом. Линг­во­асте­ни­че­ские явле­ния упро­ща­ют и обед­ня­ют язык; линг­во­ток­си­че­ские нано­сят вред язы­ку как сред­ству ком­му­ни­ка­ции, огруб­ля­ют его, при­но­ся в опре­де­лен­ной сте­пе­ни ущерб наци­о­наль­но­му язы­ко­во­му созна­нию. Линг­во­пер­вер­сив­ные явле­ния объ­еди­ня­ет их пер­ло­ку­тив­ный эффект, направ­лен­ный на транс­фор­ма­цию преж­де все­го кар­ти­ны мира и наци­о­наль­но­го язы­ко­во­го созна­ния. Поэто­му линг­во­пер­вер­си­вы могут высту­пать сред­ством идей­но­го про­ти­во­бор­ства.

© Ско­во­род­ни­ков А. П., Коп­ни­на Г. А., 2017

Бендерский Я. Русский язык как душевная травма // Zahav.ru. 2015. 3 окт. URL: http://salat.zahav.ru/Articles/8848/russky_yazik_kak_dushevnaya_travma. 

Болдырев Н. Н. Когнитивная лингвистика. М.; Берлин: Директ-Медиа, 2016.

Василенко И. А. Символический капитал культуры в реалиях глобальной геополитической борьбы // Трибуна русской мысли. 2002. № 1. URL: http://www.cisdf.org/TRM/TRM1/Vasilenko.html. 

Горбаневский М. В. Топонимическая плесень // Экология языка и речи: матер. междунар. науч. конф. (17–18 ноября 2011 г.). Тамбов: Тамбов. гос. ун-т, 2012. С. 18–23. 

Гусейнов Г. Язык и травма освобождения // Нов. лит. обозрение. 2008. № 94. URL: http://magazines.russ.ru/nlo/2008/94/gg14.html. 

Кара-Мурза С. Г. Потерянный разум. М.: Эксмо; Алгоритм, 2008.

Ковалев М. В. Эмиграция и лингвистическая травма: русская диаспора в Праге в 1920–1930-е гг. // Slovanské jazyky a literatury: hledání identity: konf. mladých slavistů IV– říjen 2008. Praha: Nakladatelství Pavel Mervart, 2009. S. 273–279. 

Колесов В. В. «Жизнь происходит от слова…». СПб.: Златоуст, 1999. 

Конюшкевич М. И. Экология языка и языковой личности в медиапространстве // Социальные и гуманитарные науки: образование и общество: матер. V междунар. науч.-практ. конф. 23 мая 2014 г. Н. Новгород. Н. Новгород: Нижегор. гос. ун-т, 2014. С. 16–23. URL: http://medialing.spbu.ru/upload/files/file_1429306452_4837.pdf . 

Левин П. А. Исцеление от травмы: авторская программа, которая вернет здоровье вашему организму. СПб.: Весь, 2011.

Малыгина Л. Е. Проблема десакрализации современного языкового сознания: на примере телевизионного промодискурса // Мир рус. слова. 2017. № 1. С. 68–71.

Марков Е. А. Амбивалентость смысловых форм у понятий «власть» // Череповецкие научные чтения-2013: матер. всерос. науч.-практ. конф. Череповецк: Черепов. гос. ун-т, 2014. С. 86–87.

Прокофьев А. В. О смысловой амбивалентности понятия «общественная мораль» // Общественная мораль: филос., норматив.-этич. и прикл. проблемы. М.: Альфа-М, 2009. С. 63–80.

Рачинский Я. З. Топонимика: историческая память и пропаганда: доклад на втором семинаре «Историческая память: ХХ век». 20 июня 2012 г. URL: http://istpamyat.ru/pamyatnye-mesta/toponimika/toponimika-istoricheskaya-pamyat-i-propaganda/.

Савельева Л. В. Языковая экология: русское слово в культурно-историческом освещении. Петрозаводск: Изд-во Карел. гос. пед. ун-та, 1997.

Сиротинина О. Б. Лингвофилософские размышления как результат многолетнего мониторинга речи // Изв. Сарат. ун-та. Нов. сер. Сер. Филология. Журналистика. 2017. Т. 17, вып. 1. С. 5–11.

Сиротинина О. Б. Тенденции к диффузности и синкретизму языковых единиц в их современном функционировании // Язык: поиски, факты, гипотезы: сб. статей к 100-летию со дня рожд. акад. Н. Ю. Шведовой / отв ред. М. В. Ляпон. М.: РАН, Ин-т рус. языка, 2016. С. 121–131.

Сиротинина О. Б. Русский язык: система, узус и создаваемые ими риски. Саратов: Изд-во Сарат. ун-та, 2013.

Сковородников А. П. К становлению системы лингвоэкологической терминологии // Речевое общение: специализир. вестн. / под ред. А. П. Сковородникова. Вып. 3 (11). Красноярск: Краснояр. гос. ун-т, 2000. С. 70–78.

Сковородников А. П., Копнина Г. А. Лингвотоксичные явления в речи и языке // Мир русского слова. 2017. № 3. С. 28–32.

Сковородников А. П., Копнина Г. А. Лингвоэкологическая проблема лексико-фразеологических утрат и приобретений в современном русском языке и языковом сознании его носителей // Язык: поиски, факты, гипотезы: сб. статей к 100-летию со дня рожд. акад. Н. Ю. Шведовой / отв. ред. М. В. Ляпон. М.: РАН, Ин-т рус. языка, 2016. С. 132–152.

Сковородников А. П. О смысловой амбивалентности ключевых слов современного российского политического дискурса: на матер. газетных текстов // Полит. лингвистика. 2015. № 2. С. 50–56.

Сковородников А. П. Экология русского языка: монография. Красноярск: Сиб. федерал. ун-т, 2016. 

Сметанина С. И. Медиатекст в системе культуры: динамические процессы в языке и стиле журналистики конца ХХ века. СПб.: Изд-во Михайлова В. А., 2002. 

Толковый словарь русского языка с включением сведений о происхождении слов / отв. ред. Н. Ю. Шведова. М.: Азбуковник, 2011.

Этика речевого поведения российского журналиста / ред.-сост. Л. Р. Дускаева. СПб.: Астерион, 2009. 

Юдина Н. В. Русский язык в ХХI веке: кризис? эволюция? прогресс? М.: Гнозис, 2010. 

Benderskii Ia. The Russian language as a mental trauma [Russkii iazyk kak dushevnaia travma] // Zahav.ru. 2015. 3 Oct. URL: http://salat.zahav.ru/Articles/8848/russky_yazik_kak_
dushevnaya_travma. 

Boldyrev N. N. Cognitive linguistics [Kognitivnaya lingvistika]. Moscow; Berlin, 2016.

Explanatory dictionary of the Russian language with the origin of the words [Tolkovyi slovar russkogo iazyka s vkliucheniem svedenii o proiskhozhdenii slov / otv. red. N. Iu. Shvedova]. Moscow, 2011.

Gorbanevskii M. V. Toponymical must [Toponimicheskaia plesen] // Ecology of the Russian language and speech [Ekologiia iazyka i rechi: mater. mezhdunar. nauch. konf. 17–18 noiabria 2011 g.]. Tambov, 2012. P. 18–23. 

Guseinov G. Language and the trauma of liberation [Iazyk i travma osvobozhdeniia] // New literary review [Nov. lit. obozr.]. 2008. No. 94. URL: http://magazines.russ.ru/nlo/2008/94/gg14.html. 

Iudina N. V. Russian language in XXI century: crisis? evolution? progress? [Russkii iazyk v XX veke: krizis? evoliutsiia? progress?]. Moscow, 2010.

Kara-Murza S. G. The lost sense [Poteriannyi razum]. Moscow, 2008.

Kolesov V. V. “Life derives from the word…” [«Zhizn’ proiskhodit ot slova…»]. St Petersburg, 1999. 

Konyushkevich M. I. Ecology of language and linguistic persona in media landscape [Ekologiya yazyka i yazykovoy lichnosti v mediaprostranstve] // Social and human sciences: education and society [Sotsial’nye i gumanitarnye nauki: obrazovanie i obshchestvo: mater. V mezhdunar. nauch.-prakt. konf. 23 maya 2014 g., N. Novgorod]. N. Novgorod, 2014. P. 16–23. URL: http://medialing.spbu.ru/upload/files/file_1429306452_4837.pdf.

Kovalev M. V. Emigration and linguistic trauma [Emigratsiia i lingvisticheskaia travma: russkaia diaspora v Prage v 1920 — 1930-e gg.] // Slovanské jazyky a literatury: hledání identity: konf. mladých slavistů IV– říjen 2008. Praha, 2009. P. 273–279. 

Levin P. A. Trauma healing: the authorial programme which will bring the health back to your organism [Istselenie ot travmy: avtorskaia programma, kotoraia vernet zdorov’e vashemu organizmu]. St Petersburg, 2011.

Malygina L. E. The problem of desacralisation of the modern language consciousness: as examplified by the television discourse [Problema desakralizatsii sovremennogo iazykovogo soznaniia: na primere televizionnogo promodiskursa] // The world of Russian word [Mir russkogo slova]. 2017. No. 1. P. 68–71.

Markov E. A. Ambivalence of the semantic forms and terms “domination” [Ambivalentost smyslovykh form u poniatii «vlast»] // Cherepovetsk scientific readings-2013 [Cherepovetskie nauchnye chteniia-2013: mater. Vseros. nauch.-prakt. konf.]. Cherepovetsk, 2014. P. 86–87.

Prokofev A. V. About the semantic ambivalence of the term “public morals” [O smyslovoi ambivalentnosti poniatiia «obshchestvennaia moral’»] // Public morals: philosophical, standard ethical and applied problems [Obshchestvennaia moral: filosofskie, normativno-eticheskie i prikladnye problem]. Moscow, 2009. P. 63–80.

Rachinskii Ia. Z. Toponymy: historical memory and propaganda: report in the second seminar “Historical memory of the XX century” [Toponimika: istoricheskaia pamiat i propaganda: dokl. na vtorom seminare «Istoricheskaia pamiat ХХ veka». 20 iiunia 2012 g.]. URL: http://istpamyat.ru/pamyatnye-mesta/toponimika/toponimika-istoricheskaya-pamyat-i-propaganda/.

Saveleva L. V. Language ecology: Russian word in a culural historical interpretation [Iazykovaia ekologiia: Russkoe slovo v kulturno-istoricheskom osveshchenii]. Petrozavodsk, 1997.

Sirotinina O. B. Linguophilosophical thoughts as a result of monitoring of many years [Lingvofilosofskie razmyshleniia kak rezul’tat mnogoletnego monitoringa rechi] // Proceedings of Saratov university [Izvestiia Saratovskogo universiteta]. Nov. ser. Ser. Filologiia. Zhurnalistika. 2017. T. 17, vol. 1. P. 5–11.

Sirotinina O. B. Tendencies to diffusion and syncretism of the language units in their modern functioning [Tendentsii k difuznosti i sinkretizmu iazykovykh edinits v ikh sovremennom funktsionirovanii] / Language: search, facts, hypothesis [Iazyk: poiski, fakty, gipotezy: sb. statei k 100-letiiu so dnia rozhdeniia akad. N. Iu. Shvedovoi / otv red. M. V. Liapon]. Moscow, 2016. P. 121–131.

Sirotinina O. B. The Russian language: system, usage and the risks created by them [Russkii iazyk: sistema, uzus i sozdavaemye imi riski]. Saratov, 2013.

Skovorodnikov A. P. About the semantic ambivalence of the key words of the modern Russian political discourse [O smyslovoi ambivalentnosti kliuchevykh slov sovremennogo rossiiskogo politicheskogo diskursa: na mater. gazetnykh tekstov] // Political linguistics [Politicheskaia lingvistika]. 2015. No. 2. P. 50–56.

Skovorodnikov A. P. Ecology of the Russian language [Ekologiia russkogo iazyka: monogr.]. Krasnoiarsk, 2016.

Skovorodnikov A. P., Kopnina G. A. Lingouoecological problem of lexical phraseological losses and acquisitions in the modern Russian language and language consciousness of its speakers [Lingvoekologicheskaia problema leksiko-frazeologicheskikh utrat i priobretenii v sovremennom russkom iazyke i iazykovom soznanii ego nositelei] // Language: search, facts, hypothesis [Iazyk: poiski, fakty, gipotezy: sb. statei k 100-letiiu so dnia rozhdeniia akad. N. Iu. Shvedovoi / otv. red. M. V. Liapon]. Moscow, 2016. P. 132–152.

Skovorodnikov A. P., Kopnina G. A. Linguotoxic phenomena in speech and language [Lingvotoksichnye iavleniia v rechi i iazyke] // The world of Russian word [Mir russkogo slova]. 2017. No. 3. P. 28–32. 

Skovorodnikov A. P. To the formation of the system of linguoecological terminology [K stanovleniiu sistemy lingvoekologicheskoi terminologii] // Speech communication: specialized proceedings [Rechevoe obshchenie: spetsializir. vestn.]. Vol. 3 (11). Krasnoiarsk, 2000. P. 70–78.

Smetanina S. I. Media text in the system of culture: dynamic processes in language and journalistic style in the end of XX century [Mediatekst v sisteme kul’tury: dinamicheskie protsessy v iazyke i stile zhurnalistiki kontsa XX veka]. St Petersburg, 2002. 

The ethics of the speech behaviour of the Russian journalist [Etika rechevogo povedeniia rossiiskogo zhurnalista / red.-sost. L. R. Duskaeva]. St Petersburg, 2009. 

Vasilenko I. A. Symbolical capital of culture in realia of the global geopolitical war [Simvolicheskii kapital kul’tury v realiiakh globalnoi geopoliticheskoi borby] // Tribune of the Russian thought [Tribuna russkoi mysli]. 2002. No. 1. URL: http://www.cisdf.org/TRM/TRM1/Vasilenko.html.