Суббота, Декабрь 14Институт «Высшая школа журналистики и массовых коммуникаций» СПбГУ

Парадоксы современного медиатекста в контексте методологии семиотики

Формулируется и обосновывается проблема парадоксальности современного медиатекста. Акцент делается на том, что традиционные методы исследования уже не в состоянии истолковать многие процессы, происходящие ни внутри массмединой реальности, дискурса и медиатекста как их репрезентанта, ни во взаимосвязях медиатекста и социальной действительности, повседневности. Кардинальное изменение роли и функций медиатекста в современной культуре, его возрастающие претензии, с одной стороны, на сферу эстетического, с другой — на территорию живой жизни, подталкивают и к поискам принципиально новых взглядов на особенности медиакоммуникаций в Новейшее время. Один из выходов из такой ситуации — обращение к методологии семиотики. В связи с этим в статье прежде всего анализируются три аспекта информационно-эстетического парадокса медиатекста. Эти аспекты актуализированы культурой визуальности (visual turn), которая обусловливает новые способы взаимосвязи и существования визуальных форм, слова и социума. Социально актуальная, объективная, документальная информационность больше не является единственным, определяющим свойством медиатекста, которое отличает его от других типов и видов текстуальных практик. Информативность медиатекста усложняется рядом явлений, свойства которых не присущи природе медиатекста. К ним относятся эстетическое, художественное, театральное начала, которые все чаще и увереннее реализуются в медиатексте. Медиалингвистика не может не учитывать эту нарастающую тенденцию. В контексте семиотических подходов рассматривается, как в медиатексте факт, человек превращаются в свои знаки, реальность — в сообщение о реальности, а речь изображает речь. В связи с этим для исследования медиатекста актуальны идеи, сформулированные Ж. Деррида в связи с ролью и статусом письма в новоевропейской культуре и Ю. Лотманом относительно, во-первых, фотографии, во-вторых, театрального представления. Доказывается, что медиатекст приучает аудиторию по-новому воспринимать («потреблять») информацию, текст. Он активно участвует в смене культуры книги культурой письма (Ж. Деррида).

Paradoxes of modern mediatext in the context of semiotics methodology

The article formulates and substantiates the problem of the paradox of modern media text. The emphasis is placed on the fact that traditional research methods are no longer able to interpret many processes taking place either inside the mass-media reality, discourse and media text as their representative, or in the relationship between the media text and social, reality, everyday life. One of the ways out of this situation is an appeal to the methodology of semiotics. Three aspects of the information-aesthetic paradox of media text are analyzed. These aspects are actualized by the culture of visuality (visual turn), which determines new ways of interrelation and existence of visual forms, words and society. Socially relevant, objective, documentary information is no longer the only, defining property of media text, which distinguishes it from other types and types of textual practices. The informative of the media text is complicated by a number of phenomena whose properties are not inherent in the nature of the media text. These include the aesthetic, artistic, theatrical beginnings, which are increasingly realized in the media text. Media linguistics cannot ignore this growing trend. In the context of semiotic approaches, it is considered, as in the media text, the fact that a person turns into his signs, reality — into a message about reality, and speech — depicts speech. In this connection, the ideas formulated by J. Derrida in connection with the role and status of writing in the new European culture and Y. Lotman in relation to, first of all, photographs are relevant to the study of the media text; secondly, the theatrical performance. It is proved that media texts teach the audience to perceive (“consume”) information and text in a new way. He actively participates in the change of culture of the book by the culture of writing.

Шестакова Элеонора Георгиевна — д-р филол. наук;
shestakova_eleonora@mail.ru

Украина, 83062, Донецк, ул. Куйбышева, 2

Eleonora G. Shestakova — Dr. Sci. in Philology;
shestakova_eleonora@mail.ru

2, ul. Kuibysheva, Donetsk, 83062, Ukraine

Шестакова, Э. Г. (2019). Парадоксы современного медиатекста в контексте методологии семиотики. Медиалингвистика, 6 (2), 180–195. 

DOI: 10.21638/spbu22.2019.203

URL: https://medialing.ru/paradoksy-sovremennogo-mediateksta-v-kontekste-metodologii-semiotiki/ (дата обращения: 14.12.2019)

Shestakova, E. G. (2019). Paradoxes of modern mediatext in the context of semiotics methodology. Media Linguistics, 6 (2), 180–195. (In Russian)

DOI: 10.21638/spbu22.2019.203

URL: https://medialing.ru/paradoksy-sovremennogo-mediateksta-v-kontekste-metodologii-semiotiki/ (accessed: 14.12.2019)

УДК 81+808

Акту­аль­ность и поста­нов­ка про­бле­мы. Рас­смот­ре­ние заяв­лен­ной в назва­нии ста­тьи темы необ­хо­ди­мо начать с трех в прин­ци­пе извест­ных тези­сов о роли и при­ро­де меди­а­тек­ста в совре­мен­ной куль­ту­ре. На них нуж­но сосре­до­то­чить вни­ма­ние в свя­зи c прак­ти­кой раз­ви­тия меди­а­тек­ста в тече­ние послед­них деся­ти­ле­тий. Она застав­ля­ет посто­ян­но воз­вра­щать­ся к, каза­лось бы, сугу­бо тео­ре­ти­че­ским иде­ям, гипо­те­зам евро­пей­ских гума­ни­та­ри­ев, иссле­ду­ю­щих онто­ло­ги­че­ские, эпи­сте­мо­ло­ги­че­ские, когни­тив­ные про­бле­мы язы­ка, речи, тек­сту­аль­но­сти. Меди­а­текст демон­стри­ру­ет ути­ли­тар­ную зна­чи­мость ряда идей, кото­рые пред­став­ля­лись ско­рее умо­зри­тель­ны­ми рас­суж­де­ни­я­ми «высо­кой» интел­лек­ту­аль­ной куль­ту­ры, неже­ли тем, что дей­стви­тель­но опре­де­ля­ет ход и строй жиз­ни евро­по­цен­трич­ной куль­ту­ры Ново­го и Новей­ше­го вре­ме­ни. В свя­зи с этим воз­ни­ка­ет ряд вопро­сов, кото­рый пред­по­ла­га­ет уточ­не­ние, а ино­гда и пере­смотр при­ро­ды меди­а­тек­ста и мето­до­ло­ги­че­ских основ, под­хо­дов к его иссле­до­ва­нию. Эти вопро­сы появ­ля­ют­ся после ана­ли­за осо­бен­но­стей суще­ство­ва­ния, направ­ле­ний раз­ви­тия меди­а­тек­ста, его вза­и­мо­от­но­ше­ний с соци­у­мом, чело­ве­ком.

Сущ­ность и этих вза­и­мо­от­но­ше­ний, и реа­ли­за­ции меди­а­тек­ста тако­ва, что ста­вит совре­мен­ный евро­по­цен­трич­ный мир и его чело­ве­ка, при­чем не толь­ко интел­лек­ту­а­ла, но и обы­ва­те­ля, перед сле­ду­ю­щим фак­том. Меди­а­текст, изна­чаль­но в силу сво­ей при­ро­ды и функ­ций при­зван­ный сооб­щать о послед­них зна­чи­мых ново­стях, собы­ти­ях, явле­ни­ях, давать обос­но­ва­ние, пояс­не­ние соци­аль­но важ­ным темам и про­бле­мам, про­све­щать, раз­вле­кать, отве­чать за соци­аль­ное само­чув­ствие (Д. Овся­ни­ко-Кули­ков­ский) обще­ства и чело­ве­ка, зача­стую обна­ру­жи­ва­ет недо­ста­точ­ность, исчер­пан­ность сво­ей инфор­ма­ци­он­но­сти и тра­ди­ци­он­ных функ­ций. Доми­ни­ру­ю­щей в меди­а­тек­сте хотя и ока­зы­ва­ет­ся его суб­стан­ци­аль­но опре­де­ля­ю­щая функ­ция — инфор­ми­ро­ва­ние об акту­аль­ных фак­тах, собы­ти­ях, явле­ни­ях, — но ее и фор­маль­ные, и цен­ност­ные спо­со­бы реа­ли­за­ции застав­ля­ют по-ино­му рабо­тать вос­при­я­тие совре­мен­но­го чело­ве­ка, «читать» окру­жа­ю­щий мир. Про­изо­шед­ший в тече­ние ХХ в. пово­рот к визу­аль­но­сти (visual turn) заста­вил искать и, глав­ное, нахо­дить новые спо­со­бы вза­и­мо­свя­зи и суще­ство­ва­ния визу­аль­ных форм, сло­ва и соци­у­ма (см., напри­мер: [Мартья­но­ва 2001; Рус­ская… 2005; Оре­хов 2006; Шеме­то­ва 2007; Гаше­ва 2009; Коло­дий 2011; Крут­кин 2012; Саль­ни­ко­ва 2012; Бата­е­ва 2014; Чаки­на 2015; Медер 2015; Дро­но­ва 2015; Рябо­ва, Вашу­ни­на 2016]. Мас­сме­диа в этом про­цес­се игра­ют одну из веду­щих ролей начи­ная со вто­рой поло­ви­ны ХХ в., когда ста­ло оче­вид­но, что тех­ни­че­ские сред­ства откры­ва­ют почти неогра­ни­чен­ные воз­мож­но­сти и для авто­ра меди­а­тек­ста, и для его потре­би­те­ля в про­цес­се созда­ния, игры с меди­а­тек­стом, о чем писа­ли М. Маклю­эн, В. Флюс­сер, Р. Барт, Д. Кам­пер, У. Эко, Ж. Бодрий­яр, П. Вири­лио. В свя­зи с этим в «высо­ких» интел­лек­ту­аль­ных сфе­рах с осо­бой акту­аль­но­стью про­ис­хо­дит и новый пово­рот к про­бле­ме язы­ка, речи, зна­ка, тек­ста, рас­смат­ри­ва­е­мых в онто­ло­ги­че­ски обще­ствен­ной систе­ме коор­ди­нат (см., напри­мер: [Сте­па­нов 1998; Мар­ков 2000; Авто­но­мо­ва 2008; 2009; Зай­нет­ди­но­ва 2009; Кожев­ни­ков, Дани­ло­ва 2010; Пав­лов 2015]).

С. Лан­гер в рабо­те 1942 г. «Фило­со­фия в новом клю­че», оттал­ки­ва­ясь от идей Л. Вит­ген­штей­на, раз­дел «Язык» нача­ла с точ­ной фор­му­ли­ров­ки про­бле­мы, кото­рая ста­нет одной из опре­де­ля­ю­щих для ХХ в. и, как пока­зы­ва­ет жизнь, нача­ла ХХI в.: «Вне вся­ко­го сомне­ния язык явля­ет­ся самым важ­ным и в то же вре­мя самым зага­доч­ным про­дук­том чело­ве­че­ско­го духа. <…> Бла­го­да­ря язы­ку мы име­ем сво­бод­ное, завер­шен­ное упо­треб­ле­ние сим­во­ли­ки, запись выра­жен­но­го кон­цеп­ту­аль­но­го мыш­ле­ния; по-види­мо­му, кро­ме язы­ка нет дру­го­го спо­со­ба, посред­ством кото­ро­го мож­но было бы выра­зить мысль» [Лан­гер 2000: 94]. Понят­но, что и меди­а­текст, как и тек­сты раз­лич­ных видов искус­ства и повсе­днев­но­сти, через язык явля­ет­ся носи­те­лем и выра­зи­те­лем кон­цеп­ту­аль­но­го мыш­ле­ния, а так­же обла­да­ет сво­ей логи­кой зна­ков и сим­во­лов (С. Лан­гер), посред­ством кото­рой и осу­ществ­ля­ет­ся. Как понят­но и то, что пово­рот куль­ту­ры Новей­ше­го вре­ме­ни к визу­аль­но­сти внес кар­ди­наль­ные изме­не­ния в язы­ко­вую и зна­ко­во-сим­во­ли­че­скую при­ро­ду, цели, функ­ции меди­а­тек­ста.

Меди­а­текст все боль­ше и актив­нее отда­ля­ет­ся и отде­ля­ет­ся от ново­ев­ро­пей­ской тра­ди­ции, когда пози­ция ауди­то­рии опре­де­ля­ет­ся тем, что она «…“потреб­ля­ет” текст (слу­ша­ет или чита­ет, смот­рит)» [Лот­ман 2005: 482], и типо­ло­ги­че­ски ста­но­вит­ся подоб­ным «атмо­сфе­ре фольк­лор­но­сти», когда «…ауди­то­рия игра­ет с тек­стом и в текст. <…> сло­вес­ный текст и изоб­ра­же­ние соот­не­се­ны <…> не как книж­ная иллю­стра­ция и под­пись, а как тема и ее раз­вер­ты­ва­ние: под­пись как бы разыг­ры­ва­ет рису­нок, застав­ляя вос­при­ни­мать его не ста­ти­че­ски, а как дей­ство» [Лот­ман 2005: 482, 484]. Медиа­линг­ви­сти­ка не может не учи­ты­вать эту нарас­та­ю­щую тен­ден­цию. Если в меди­а­текстах тра­ди­ци­он­ных печат­ных СМИ это еще не так актив­но про­яв­ля­ет­ся, то тек­сты элек­трон­ных и осо­бен­но новых мас­сме­диа целе­на­прав­лен­но исполь­зу­ют этот при­ем. Напри­мер, в теле­текстах ново­стей сооб­ще­ние о собы­тии сопро­вож­да­ет­ся доку­мен­таль­ным видео­ре­пор­та­жем и/или врез­кой из зна­ко­вых теле­филь­мов, мульт­филь­мов, кон­цер­тов. В радио­про­грам­мах зача­стую идут отсыл­ки с помо­щью зву­ко­вых эффек­тов к зна­ко­мым теле‑, кино‑, мульт­филь­мам, кли­пам, не гово­ря уже о том, что раз­ви­ва­ют­ся сай­ты радио­ком­па­ний. Ана­ло­гич­ным обра­зом в интер­нет-изда­ни­ях и на сай­тах теле‑, радио­ка­на­лов вер­баль­ная часть тек­ста зача­стую ослож­ня­ет­ся фото- и видео­ма­те­ри­а­ла­ми. Понят­но, что эти видео‑, аудио­ма­те­ри­а­лы необ­хо­ди­мо вос­при­ни­мать не как иллю­стра­цию, а как слож­ное дей­ство, когда весь меди­а­текст как бы «…вос­про­из­во­дит теат­раль­ное про­стран­ство» (кур­сив авто­ра. — Э. Ш.) [Лот­ман 2005: 482].

Меди­а­текст, меди­а­ти­зи­ро­ван­ная куль­ту­ра, при­уча­ю­щие ауди­то­рию по-ново­му вос­при­ни­мать («потреб­лять») инфор­ма­цию, текст, про­ду­ци­ру­ют то, что Ю. Лот­ман назвал «сдви­ну­ты­ми ситу­а­ци­я­ми» [Лот­ман 2005: 483], а С. Лан­гер — и угро­зой утра­ты, и откры­ти­ем новых воз­мож­но­стей для изме­не­ния струк­ту­ры зна­че­ний. Это ситу­а­ции, когда про­ис­хо­дят встре­ча и вза­и­мо­дей­ствие раз­лич­ных, ино­гда раз­но­род­ных кодов, моде­лей, типов куль­тур­но­го, повсе­днев­но­го созна­ний в пре­де­лах одно­го соци­аль­но­го про­стран­ства. Меди­а­текст актив­но участ­ву­ет в созда­нии тако­го рода «сдви­ну­той ситу­а­ции», сопря­гая в себе интен­ции и при­выч­ной куль­ту­ры чте­ния, куль­ту­ры кни­ги, и каче­ствен­но новых пози­ций ауди­то­рии, авто­ра, тек­ста — куль­ту­ры визу­аль­но­сти и ее типов пись­ма и чте­ния. Соци­аль­но акту­аль­ная, объ­ек­тив­ная, доку­мен­таль­ная инфор­ма­ци­он­ность боль­ше не явля­ет­ся един­ствен­ным, опре­де­ля­ю­щим суб­стан­ци­аль­ным свой­ством меди­а­тек­ста, отли­ча­ю­щим его от дру­гих типов и видов тек­сту­аль­ных прак­тик. Инфор­ма­тив­ность меди­а­тек­ста посто­ян­но и неиз­беж­но ослож­ня­ет­ся и услож­ня­ет­ся, вза­и­мо­дей­ствуя с рядом явле­ний, свой­ства кото­рых, каза­лось бы, не при­су­щи при­ро­де меди­а­тек­ста. К ним, в част­но­сти, отно­сит­ся эсте­ти­че­ское, худо­же­ствен­ное, теат­раль­ное нача­ла, кото­рые все чаще и уве­рен­нее про­яв­ля­ют­ся и реа­ли­зу­ют­ся в меди­а­тек­сте даже новост­ной груп­пы.

Один из оче­вид­ных при­ме­ров, сви­де­тель­ству­ю­щий о «сдви­ну­той ситу­а­ции» и об актив­но иду­щем про­цес­се изме­не­ния струк­ту­ры зна­че­ний, заклю­чен­ных в меди­а­тек­сте и репре­зен­ти­ру­е­мых им, — ново­сти поли­ти­че­ской жиз­ни. В послед­нее вре­мя для рос­сий­ских элек­трон­ных мас­сме­диа харак­тер­но пред­став­лять новость о смене, назна­че­нии пре­зи­ден­том РФ выс­ших чинов­ни­ков, поли­ти­ков или об их отче­те в виде диа­ло­га г‑на Пути­на и VIP-лиц. Этот диа­лог, объ­яс­ня­ю­щий при­чи­ны смены/назначения, отно­ше­ния к отче­ту госу­дар­ствен­но­го дея­те­ля, разъ­яс­ня­ю­щий пози­цию пре­зи­ден­та по сло­жив­шей­ся ситу­а­ции, про­ис­хо­дит в офи­ци­аль­ном пра­ви­тель­ствен­ном каби­не­те. Голос жур­на­ли­ста за кад­ром, как и поло­же­но в таком типе меди­а­тек­ста, инфор­ми­ру­ет о фак­те, объ­яс­ня­ет, ком­мен­ти­ру­ет эту новость, важ­ную для стра­ны, отдель­но­го реги­о­на. Диа­лог выс­ших лиц госу­дар­ства может сопро­вож­дать­ся врез­ка­ми видео­ма­те­ри­а­лов, пояс­ня­ю­щих при­чи­ны и обсто­я­тель­ства окон­ча­тель­но­го реше­ния пре­зи­ден­та.

При этом вполне понят­но, что таким обра­зом пред­став­лен­ная для ауди­то­рии СМИ про­це­ду­ра увольнения/назначения/отчета VIP-лица — это одно­вре­мен­но и новость, и разыг­ран­ное по зако­нам теат­раль­ной куль­ту­ры собы­тие ново­сти. Новост­ной меди­а­текст, как слож­ное смыс­ло­вое един­ство и дей­ство, созда­вая свое­об­раз­ное теат­раль­ное про­стран­ство, кар­ди­наль­но меня­ет при­ро­ду ком­му­ни­ка­тив­но­го акта, свой­ствен­но­го ново­сти. В част­но­сти, про­ис­хо­дит изме­не­ние пози­ций уст­ной и пись­мен­ной речи вслед­ствие необ­хо­ди­мо­сти разыг­рать в лицах, как в теат­раль­ном пред­став­ле­нии, новость для мас­сме­диа. Если бы новость об увольнении/назначении/отчете VIP-лиц пред­став­лял толь­ко жур­на­лист, дик­тор или она появи­лась в бегу­щей стро­ке, то меди­а­текст был бы осу­ществ­лен по типу пись­мен­ной речи. Она по сво­ей сути «…ста­биль­на, посколь­ку ори­ен­ти­ро­ва­на на абстракт­ный и отно­си­тель­но ста­биль­ный для дан­но­го язы­ка и дан­ной куль­тур­ной эпо­хи объ­ем памя­ти. <…> Пре­дель­ным слу­ча­ем пись­мен­ной речи явля­ет­ся офи­ци­аль­ный доку­мент» [Лот­ман 2002: 327]. В отли­чие от нее, «уст­ная речь опус­ка­ет то, что собе­сед­ни­ку извест­но. А что собе­сед­ни­ку извест­но, гово­ря­щий уста­нав­ли­ва­ет на осно­ва­нии обра­ще­ния к вне­тек­сто­во­му миру — к лич­но­сти адре­са­та. <…> уст­ная речь дает исклю­чи­тель­но раз­но­об­раз­ную гам­му опу­ще­ний и эллип­сов. <…> Таким обра­зом, пись­мен­ная и уст­ная речь раз­ли­ча­ют­ся не толь­ко по содер­жа­нию сооб­ще­ний, но и по раз­лич­но­му исполь­зо­ва­нию оди­на­ко­вых язы­ко­вых средств» [Лот­ман 2002: 327]. В теле­ре­пор­та­же, отче­те с места собы­тий это осу­ще­ствит­ся за счет уже тра­ди­ци­он­но­го для меди­а­тек­ста соот­но­ше­ния, вза­и­мо­свя­зи вер­баль­ной и визу­аль­ной частей. Так, сооб­ще­ние жур­на­ли­ста — это тема, реа­ли­зо­ван­ная в вер­баль­ном сооб­ще­нии, а визу­аль­ная часть — иллю­стра­ция к ней, сви­де­тель­ство ее досто­вер­но­сти. Все неиз­вест­ное ауди­то­рии жур­на­лист или дик­тор заклю­ча­ют пре­иму­ще­ствен­но в вер­баль­ную часть меди­а­тек­ста. В таком слу­чае ауди­то­рия тра­ди­ци­он­ным, при­су­щим куль­ту­ре кни­ги спо­со­бом «чита­ет», «потреб­ля­ет» меди­а­текст. Когда же пре­зи­дент РФ и VIP-лицо захо­дят в каби­нет, они при­са­жи­ва­ют­ся за стол и г‑н Путин про­из­но­сит свое реше­ние об уволь­не­нии или назна­че­нии, воз­мож­но­сти при­нять отчет и/или ряд выдви­га­е­мых к VIP-лицу тре­бо­ва­ний, а VIP-лицо выра­жа­ет свою пози­цию, то ста­но­вит­ся оче­вид­ным сле­ду­ю­щее. Этот новост­ной меди­а­текст постро­ен на ими­та­ции уст­но­го типа речи и при­су­щей ему ком­му­ни­ка­тив­но-рито­ри­че­ской ситу­а­ции. Меди­а­текст, в кото­ром про­ис­хо­дит такое разыг­ры­ва­ние ново­сти, в сво­их пре­де­лах соеди­ня­ет и застав­ля­ет актив­но вза­и­мо­дей­ство­вать соб­ствен­но жур­на­лист­ское (мас­сме­дий­ное) и эсте­ти­че­ское, теат­раль­ное нача­ла.

Одна­ко в меди­а­тек­сте, кото­рый обна­ру­жил в себе тяго­те­ние к эсте­ти­че­ско­му и в свя­зи с этим спо­соб­ность обра­зо­вы­вать объ­ем­ное по смыс­лу и струк­ту­ре целое, это эсте­ти­че­ское нача­ло еще не полу­чи­ло леги­ти­ма­ции. Оно зача­стую вос­при­ни­ма­ет­ся с ого­вор­ка­ми, усло­ви­я­ми, допу­ще­ни­я­ми, как нечто важ­ное, но либо фор­маль­ное, либо факуль­та­тив­ное. В резуль­та­те это­го, во-пер­вых, меди­а­текст попа­да­ет в свое­об­раз­ную внут­рен­нюю ловуш­ку, сфор­ми­ро­ван­ную одно­вре­мен­но про­бле­ма­ти­зи­ро­ван­ны­ми инфор­ма­ци­он­ным и эсте­ти­че­ским нача­ла­ми. Во-вто­рых, воз­ни­ка­ют серьез­ные про­бле­мы мето­до­ло­ги­че­ско­го пла­на, когда тра­ди­ци­он­ные под­хо­ды и мето­ды уже не могут в пол­ной мере обес­пе­чить ана­лиз меди­а­тек­ста, а новые нуж­да­ют­ся в обос­но­ва­нии, бази­ру­ю­щем­ся на при­о­ри­те­тах и инте­ре­сах меди­а­тек­ста как пол­но­прав­но­го тек­ста куль­ту­ры, живу­щей в усло­ви­ях «сдви­ну­той ситу­а­ции». В свя­зи с этим ста­но­вит­ся понят­но сле­ду­ю­щее. Если не разо­брать­ся в при­ро­де совре­мен­но­го меди­а­тек­ста, кото­рый уже дав­но и явно не укла­ды­ва­ет­ся в тра­ди­ци­он­ные пред­став­ле­ния о нем, а все отчет­ли­вее обна­ру­жи­ва­ет послед­ствия visual turn, то мы пере­ста­нем пони­мать не толь­ко сущ­ность, тен­ден­ции, прин­ци­пы раз­ви­тия меди­а­тек­ста, но и то, что ждет обще­ство, куль­ту­ру, чело­ве­ка, став­ших меди­аза­ви­си­мы­ми.

Пер­вый тезис. Меди­а­текст с кон­ца ХХ в. — веду­щий куль­тур­ный герой, кото­рый вполне обос­но­ван­но пре­тен­ду­ет на то, что­бы стать свое­об­раз­ной иллю­стра­ци­ей идеи Ж. Дер­ри­да из рабо­ты 1967 г. «О грам­ма­то­ло­гии» о кон­це кни­ги и нача­ле пись­ма. Меди­а­текст целе­на­прав­лен­но орга­ни­зо­вы­ва­ет, направ­ля­ет, запол­ня­ет собою соци­аль­ное и повсе­днев­ное про­стран­ства жиз­не­де­я­тель­но­сти совре­мен­ных обще­ства и чело­ве­ка. При этом одна из суще­ствен­ных про­блем совре­мен­ной куль­тур­ной ситу­а­ции заклю­ча­ет­ся в том, что меди­а­текст пере­стал быть толь­ко при­выч­ным отра­же­ни­ем, отоб­ра­же­ни­ем дей­стви­тель­но­сти, пред­по­ла­га­ю­щим ее есте­ствен­ную, пред­ска­зу­е­мую транс­фор­ма­цию в про­цес­се это­го пре­об­ра­же­ния. Меди­а­текст пере­стал быть и толь­ко тем, что созда­ет свою реаль­ность, шире — мас­сме­дий­ную кар­ти­ну мира, ина­че он бы при­над­ле­жал дли­тель­ное вре­мя гос­под­ству­ю­щей, а сей­час пере­жи­ва­ю­щей свой конец куль­ту­ре кни­ги в пони­ма­нии Ж. Дер­ри­да.

Суть про­бле­мы в ином. С кон­ца ХХ в. меди­а­текст пред­на­ме­рен­но и созна­тель­но игра­ет с гра­ни­ца­ми раз­но­род­ных реаль­но­стей, вовле­кая в этот про­цесс обык­но­вен­но­го чело­ве­ка, пре­вра­щая его из пас­сив­но­го потре­би­те­ля инфор­ма­ции в ее актив­но­го про­из­во­ди­те­ля. Куль­ту­ра пись­ма (Ж. Дер­ри­да), в отли­чие от лого­цен­трич­ной куль­ту­ры кни­ги, пред­по­ла­га­ет бóль­шую само­сто­я­тель­ность и актив­ность чело­ве­ка в созда­нии, вос­при­я­тии, трак­тов­ке и сло­вес­но­го, и жесто­во­го, и изоб­ра­зи­тель­но­го, и зву­ча­ще­го типов зна­ков, репре­зен­ти­ру­ю­щих раз­ви­ва­ю­щу­ю­ся, нели­не­ар­ным обра­зом орга­ни­зо­ван­ную ком­му­ни­ка­цию. Лого­цен­три­че­ская мета­фи­зи­ка, ори­ен­ти­ро­ван­ная и ори­ен­ти­ро­вав­шая ауди­то­рию на куль­ту­ру кни­ги, наобо­рот, «…все­гда заклю­ча­ла в скоб­ки, при­оста­нав­ли­ва­ла, подав­ля­ла — при­чем по весь­ма важ­ным при­чи­нам — вся­кое сво­бод­ное раз­мыш­ле­ние о про­ис­хож­де­нии и ста­ту­се пись­ма, вся­кую нау­ку о пись­ме <…> Хотя “пись­мо” озна­ча­ет запись и преж­де все­го проч­ное уста­нов­ле­ние зна­ка (тако­во един­ствен­ное нераз­ло­жи­мое ядро поня­тия пись­ма), пись­мо вооб­ще покры­ва­ет все поле язы­ко­вых зна­ков. <…> Сама идея уста­нов­ле­ния зна­ка <…> немыс­ли­ма <…> вне мира как про­стран­ства запи­си, как откры­то­сти к созда­нию и про­стран­ствен­но­му рас­пре­де­ле­нию зна­ков, к упо­ря­до­чен­ной игре их раз­ли­чий, даже если эти раз­ли­чия — “зву­ко­вые”» (кур­сив авто­ра. — Э. Ш.) [Дер­ри­да 2000: 163, 165].

Меди­а­текст — это один из нагляд­ных и пока­за­тель­ных репре­зен­тан­тов куль­ту­ры пись­ма, кото­рая, по мне­нию Ж. Дер­ри­да, заяви­ла о себе в XVIII в. в иде­ях Ж.-Ж. Рус­со. Если вспом­нить, что Про­све­ще­ние — эпо­ха нача­ла актив­но­го и целе­на­прав­лен­но­го утвер­жде­ния прес­сы и меди­а­тек­ста как само­сто­я­тель­но­го явле­ния куль­ту­ры, то вполне логич­но вести речь о гло­баль­ной смене куль­тур­ных пара­дигм, в кото­рой мас­сме­диа игра­ют одну из клю­че­вых ролей. Эта сме­на затра­ги­ва­ет не толь­ко «высо­кую», интел­лек­ту­аль­ную сфе­ру жиз­не­де­я­тель­но­сти с ее наце­лен­но­стью на куль­ту­ру Кни­ги и задан­ный ею лого­цен­тризм, но и сфе­ру повсе­днев­но­сти, жиз­нен­но­го мира обык­но­вен­но­го чело­ве­ка, ори­ен­ти­ро­ван­ных, зна­ю­щих цен­ность и важ­ность соци­аль­но-мас­со­вой ком­му­ни­ка­ции и меди­а­тек­ста. Пись­мо, по убеж­де­нию Ж. Дер­ри­да, «…дела­ет воз­мож­ной запись как тако­вую — бук­вен­ную или небук­вен­ную, даже если в про­стран­стве рас­про­стра­ня­ет­ся вовсе не голос: это может быть кине­ма­то­гра­фия, хорео­гра­фия и даже “пись­мо” в живо­пи­си, музы­ке, скульп­ту­ре и т. п. Мож­но было бы даже гово­рить и о “спор­тив­ном” и даже “воен­ном” или “поли­ти­че­ском” пись­ме, под­ра­зу­ме­вая под этим при­е­мы, гос­под­ству­ю­щие в этих обла­стях. Сло­во “пись­мо”, таким обра­зом, отно­сит­ся не толь­ко к систе­ме запи­си, кото­рая здесь вто­рич­на, но и к самой сути и содер­жа­нию этих видов дея­тель­но­сти» [Дер­ри­да 2000: 122].

Акцент в куль­ту­ре пись­ма, по Ж. Дер­ри­да, ста­вит­ся не на тра­ди­ци­он­ном, лине­ар­ном чте­нии и пони­ма­нии содер­жа­ния, а на ином. В первую оче­редь на про­цес­су­аль­но­сти, актив­ном дви­же­нии смыс­лов, созда­ва­е­мых, репре­зен­ти­ру­е­мых зна­ка­ми, откры­той ком­му­ни­ка­ции и на спе­ци­фи­ке раз­лич­ных видов дея­тель­но­сти, направ­лен­ных на глу­бин­ные вза­и­мо­дей­ствия и про­яс­не­ния вза­и­мо­от­но­ше­ний тек­ста и чело­ве­ка. Для тоталь­но меди­а­ти­зи­ро­ван­ной куль­ту­ры это осо­бен­но акту­аль­но. Посред­ством осо­бо­го, мас­сме­дий­но­го, пись­ма меди­а­текст созда­ет раз­но­род­ные реаль­но­сти и, что более важ­но, игра­ет ими спе­ци­фи­че­ским, направ­лен­ным на про­ник­но­ве­ние в живую жизнь, обра­зом: «Воз­ник­но­ве­ние пись­ма есть воз­ник­но­ве­ние игры; ныне игра обра­ща­ет­ся на саму себя, раз­мы­ва­ет те гра­ни­цы, из-за кото­рых еще была надеж­да как-то управ­лять кру­го­во­ро­том зна­ков, увле­ка­ет за собой все опор­ные озна­ча­е­мые, уни­что­жая все плац­дар­мы, все те укры­тия, из кото­рых мож­но было бы со сто­ро­ны наблю­дать за полем язы­ка. В конеч­ном сче­те все это озна­ча­ет раз­ру­ше­ние поня­тия “зна­ка” и всей его логи­ки» [Дер­ри­да 2000: 120]. Меди­а­текст более не при­над­ле­жит толь­ко куль­ту­ре кни­ги, кото­рая пред­по­ла­га­ет чте­ние по стро­го выстро­ен­ным, задан­ным сло­вес­но-пись­мен­ным зна­ком и его логи­кой направ­ле­ни­ям. Он не лого­цен­три­чен, в смыс­ле не ори­ен­ти­ро­ван на доми­ни­ро­ва­ние вер­баль­но­го тек­ста. Меди­а­текст, в первую оче­редь элек­трон­ных и новых медиа, ока­зы­ва­ет­ся одним из эпи­цен­тров раз­ру­ше­ния при­выч­ной логи­ки зна­ков, тра­ди­ци­он­ных гра­ниц, пред­опре­де­лен­ных ими струк­ту­ры зна­че­ний и свое­об­раз­ным поли­го­ном для созда­ния новых реаль­но­стей. При­чем этот «поли­гон», пре­одо­ле­вая гра­ни­цы услов­ной реаль­но­сти, захва­ты­ва­ет посред­ством улич­ной рекла­мы, рекла­мы на това­рах, авто­мо­би­лях, обще­ствен­ном транс­пор­те, теле чело­ве­ка, PR-акций в супер­мар­ке­тах, на ули­цах горо­дов, жан­ра кули­нар­ных путе­ше­ствий или гастро­но­ми­че­ских туров и повсе­днев­ность, реаль­ность непо­сред­ствен­но живой жиз­ни соци­у­ма и обык­но­вен­но­го чело­ве­ка. Отче­ты об этих собы­ти­ях, в свою оче­редь, ста­но­вят­ся меди­а­тек­ста­ми для мас­сме­диа. В резуль­та­те обра­зу­ет­ся свое­об­раз­ный круг мас­сме­дий­но­го типа пись­ма, осно­ван­но­го на раз­но­род­ных реаль­но­стях. Зна­чи­мо, что эти реаль­но­сти меди­а­текст фор­ми­ру­ет и осу­ществ­ля­ет посред­ством уже не столь­ко куль­ту­ры чте­ния, сколь­ко куль­ту­ры пись­ма (Ж. Дер­ри­да) с ее спе­ци­фи­че­ской язы­ко­вой игрой, в кото­рую вовле­ка­ют­ся соци­ум и повсе­днев­ность.

Меди­а­текст все боль­ше стро­ит­ся на сме­ще­нии и сов­ме­ще­нии в одном про­стран­стве пись­мен­ной и уст­ной речи, ниве­ли­руя меж­ду ними зна­чи­мую раз­ни­цу в «…раз­лич­ном исполь­зо­ва­нии оди­на­ко­вых язы­ко­вых средств, в тяго­те­нии к раз­лич­ным в прин­ци­пе ком­му­ни­ка­тив­ным сред­ствам» [Лот­ман 2002: 327]. Важ­но, что в пре­де­лах одно­го совре­мен­но­го меди­а­тек­ста сов­ме­ща­ют­ся раз­лич­ные реаль­но­сти, репре­зен­ти­ру­е­мые раз­лич­ны­ми типа­ми речи, когда «уст­ная речь орга­ни­че­ски вклю­ча­ет­ся в син­кре­тизм пове­де­ния как тако­во­го: мими­ка, жест, внеш­ность, даже одеж­да, тип лица — все, что дешиф­ру­ет­ся с помо­щью раз­лич­ных видов зри­тель­ной и кине­ти­че­ской семи­о­ти­ки. Пись­мен­ная речь дис­крет­на и линей­на, уст­ная тяго­те­ет к недис­крет­но­сти и кон­ти­ну­ум­ной струк­ту­ре. Она уда­ля­ет­ся от логи­че­ских кон­струк­ций, при­бли­жа­ясь к ико­ни­че­ским и мифо­ло­ги­че­ским» [Лот­ман 2002: 327]. А если еще не забы­вать о том, что меди­а­текст в интер­нет-про­стран­стве все­гда услож­ня­ет­ся рекла­мой, ком­мен­та­ри­я­ми, ими­ти­ру­ю­щи­ми или чест­но пыта­ю­щи­ми­ся пере­дать, вос­со­здать уст­ную речь, то ста­нут более понят­ны­ми меха­низ­мы и осо­бен­но­сти пере­хо­да от куль­ту­ры кни­ги к куль­ту­ре пись­ма (Ж. Дер­ри­да). Обще­ство и чело­век, изна­чаль­но и неиз­беж­но погру­жен­ные в про­цес­се сво­ей жиз­не­де­я­тель­но­сти в мас­сме­дий­ное про­стран­ство, зача­стую пере­ста­ют и осо­зна­вать, и ощу­щать грань меж­ду раз­лич­ны­ми реаль­но­стя­ми, кото­ры­ми игра­ет и кото­рые созда­ет меди­а­текст.

Вто­рой тезис. Меди­а­текст в про­цес­се раз­ви­тия пока­зал свою неиз­мен­ную заин­те­ре­со­ван­ность в фор­маль­ной и содер­жа­тель­ной бли­зо­сти, целе­на­прав­лен­ном вза­и­мо­дей­ствии с тек­ста­ми раз­лич­ных худо­же­ствен­ных прак­тик. Струк­ту­ра и содер­жа­ние совре­мен­но­го меди­а­тек­ста тако­вы, что пред­по­ла­га­ют рабо­ту в нем одно­вре­мен­но несколь­ких язы­ков и сто­я­щих за ними куль­тур­ных кодов. Это соб­ствен­но мас­сме­дий­ный язык, язык искус­ства (худо­же­ствен­ной лите­ра­ту­ры, живо­пи­си), теат­раль­ной куль­ту­ры, теле‑, кине­ма­то­гра­фии, с непре­мен­ным вклю­че­ни­ем осо­бо­го и само­сто­я­тель­но­го язы­ка муль­ти­пли­ка­ции. В меди­а­тек­сте зача­стую реа­ли­зу­ют­ся сра­зу несколь­ко язы­ков, кото­рые созда­ют смыс­ло­вую, идей­ную целост­ность и кото­рые чита­тель, зри­тель, слу­ша­тель долж­ны вос­при­ни­мать и адек­ват­но про­чи­ты­вать.

Это тот круг про­блем, кото­рый одно­вре­мен­но соот­но­сит­ся с иде­я­ми Ж. Дер­ри­да о роли пись­ма в ново­ев­ро­пей­ской куль­ту­ре и отно­сит­ся к сфе­ре дей­ствия рито­ри­ки как «…необ­хо­ди­мо­сти свя­зать дан­ные линг­ви­сти­ки и поэ­ти­ки тек­ста…» [Лот­ман 2005: 611]. Ю. Лот­ман в ста­тье 1979 г. «Теат­раль­ный язык и живо­пись», рас­смат­ри­вая осо­бен­но­сти осу­ществ­ле­ния в тек­сте несколь­ких язы­ков и сто­я­щих за ними куль­тур­ных кодов, писал: «Рито­ри­че­ское выска­зы­ва­ние <…> не есть неко­то­рое про­стое сооб­ще­ние, на кото­рое нало­же­ны свер­ху “укра­ше­ния”, при уда­ле­нии кото­рых основ­ной смысл сохра­ня­ет­ся. Ина­че гово­ря, рито­ри­че­ское выска­зы­ва­ние не может быть выра­же­но нери­то­ри­че­ским обра­зом. Рито­ри­че­ская струк­ту­ра лежит не в сфе­ре выра­же­ния, а в сфе­ре содер­жа­ния. В отли­чие от нери­то­ри­че­ско­го тек­ста, рито­ри­че­ским тек­стом мы будем назы­вать такой, кото­рый может быть пред­став­лен в виде струк­тур­но­го един­ства двух (или несколь­ких) под­тек­стов, зашиф­ро­ван­ных с помо­щью раз­ных, вза­им­но непе­ре­во­ди­мых кодов» [Лот­ман 2005: 611]. Совре­мен­ный меди­а­текст — это, без­услов­но, рито­ри­че­ский текст, кото­рый обра­ща­ет­ся к сво­ей ауди­то­рии через свое­об­раз­ный «хор», «ансамбль» язы­ков и кодов. Этот «хор» или «ансамбль» все чаще пред­став­лен одно­вре­мен­но и вер­баль­ны­ми, и визу­аль­ны­ми, и ауди­аль­ны­ми сло­ва­ми, сим­во­ла­ми, зна­ка­ми, за кото­ры­ми сто­ит не менее слож­ный ансамбль куль­тур­ных кодов. При этом крайне важ­но (и в этом дви­же­ние мыс­ли Ю. Лот­ман и Ж. Дер­ри­да сбли­жа­ют­ся), что для пра­виль­но­го пони­ма­ния смыс­лов зна­чи­мо «…акту­аль­ное, живое, осо­знан­ное пред­став­ле­ние тек­ста в опы­те пишу­щих и чита­ю­щих <…> Текст все­гда име­ет раз­ные воз­рас­ты, и чте­ние долж­но с этим счи­тать­ся» (кур­сив авто­ра. — Э. Ш.) [Дер­ри­да 2000: 241, 242].

Тре­тий тезис. Вполне пред­ска­зу­е­мо то, что ново­ев­ро­пей­ский чело­век, пере­жи­ва­ю­щий, и не все­гда созна­тель­но и доб­ро­воль­но, закат куль­ту­ры кни­ги и ста­нов­ле­ние куль­ту­ры пись­ма (Ж. Дер­ри­да), изна­чаль­но стре­мит­ся стать меди­а­тек­стом в том смыс­ле, кото­рый пред­по­ла­га­ет пись­мо. Это стрем­ле­ние раз­во­ра­чи­ва­ет­ся в диа­па­зоне от хре­сто­ма­тий­но­го стра­ха или же жела­ния попасть в ново­сти и сего­дня закан­чи­ва­ет­ся бло­гер­ством, рекла­мой на частях тела, уча­сти­ем в реа­ли­ти­про­ек­тах, ростом свое­об­раз­но­го сете­во­го вуай­е­риз­ма, о кото­ром писал П. Вири­лио. Это отно­ше­ние чело­ве­ка, обще­ства и меди­а­тек­ста к сим­во­лу, зна­ку, ком­му­ни­ка­ции, реаль­но­сти, к чув­ству соци­аль­но­го, чув­ству жиз­ни (А. Лосев), раз­ви­ва­ясь, обна­ру­жи­ва­ет про­бле­ма­ти­за­цию пред­став­ле­ний одно­вре­мен­но и об эсте­ти­че­ской, и об инфор­ма­ци­он­ной при­ро­де, их гра­ни­цах, и о сущ­но­сти меди­а­тек­ста в целом.

Меди­а­текст все боль­ше обна­ру­жи­ва­ет свою при­вер­жен­ность куль­ту­ре пись­ма, отда­ля­ясь от лине­ар­ной по сво­ей сути куль­ту­ры кни­ги, по Ж. Дер­ри­да. При этом чело­век, жела­ю­щий доб­ро­воль­но стать меди­а­тек­стом, пре­вра­тить жизнь в жиз­не­текст, стал­ки­ва­ет­ся с хре­сто­ма­тий­ным для любо­го типа ком­му­ни­ка­ции пара­док­сом. Его сущ­ность пытал­ся опре­де­лить не толь­ко Ж. Дер­ри­да, рас­смат­ри­вав­ший про­бле­му с пози­ции фило­со­фии язы­ка. С. Аве­рин­цев в ста­тье 1971 г. «Гре­че­ская “лите­ра­ту­ра” и ближ­не­во­сточ­ная “сло­вес­ность”», раз­мыш­ляя над осо­бен­но­стя­ми рито­ри­ки и исто­ка­ми евро­пей­ской лите­ра­тур­ной тра­ди­ции, подо­шел к это­му пара­док­су с точ­ки зре­ния спе­ци­фи­ки лите­ра­ту­ры. Он писал, что гре­ки изоб­ре­ли «…осо­бый, опо­сре­до­ван­ный, объ­ек­ти­ви­ро­ван­ный тип ком­му­ни­ка­ции-чере­зли­те­ра­ту­ру, созна­тель­но отде­лен­ный от жиз­нен­но­го обще­ния. Со сти­хи­ей раз­го­во­ра они посту­пи­ли по-сво­е­му, пере­ме­стив его внутрь лите­ра­тур­но­го про­из­ве­де­ния…» (кур­сив авто­ра. — Э. Ш.) [Аве­рин­цев 1996: 22]. В резуль­та­те чего пере­дать рече­вую, пси­хо­ло­ги­че­скую харак­те­ри­сти­ку пер­со­на­жа лите­ра­тур­но­го тек­ста «…было воз­мож­но лишь на осно­ве после­до­ва­тель­но объ­ект­но­го, наблю­да­ю­ще-отстра­нен­но­го под­хо­да к ино­му “я”. <…> Но что это такое — лич­ность, поня­тая объ­ек­тив­но, чужое “я”, наблю­да­е­мое и опи­сы­ва­е­мое, как вещь? Гре­ки отве­ти­ли одним сло­вом — “харак­тер”…» [Аве­рин­цев 1996: 23].

Чело­век, ста­но­вя­щий­ся меди­а­тек­стом, тот­час ста­но­вит­ся такой объ­ек­тив­но пони­ма­е­мой, наблю­да­е­мой и опи­сы­ва­е­мой вещью-харак­те­ром или зна­ком, запи­сью, про­яв­ле­ни­ем пись­ма, в кото­ром все­гда про­ры­ва­ет­ся «сама сти­хия жиз­ни» [Дер­ри­да 2000: 158]. Это про­ис­хо­дит не толь­ко в тра­ди­ци­он­ном тек­сте печат­ных СМИ или же реклам­ном, PR-тек­сте, изна­чаль­но постро­ен­ных на игре зна­ка­ми. Это про­ис­хо­дит даже в ситу­а­ции сете­во­го вуай­е­риз­ма (П. Вири­лио), когда, каза­лось бы, устра­не­на дав­няя про­бле­ма-пара­докс ком­му­ни­ка­ции-через-лите­ра­ту­ру (текст) и чело­век, его жиз­нен­ный мир даны для непо­сред­ствен­но­го наблю­де­ния, пони­ма­ния во всей пол­но­те, сти­хий­но­сти живой жиз­ни и раз­го­вор о язы­ко­вой игре и логи­ке зна­ка как бы неуме­стен. Одна­ко есть ряд извест­ных фак­то­ров, кото­рые застав­ля­ют усо­мнить­ся в воз­мож­но­сти воз­вра­та в меди­а­тек­сте к сти­хий­но­сти живой жиз­ни, осу­ществ­ля­ю­щей себя вне язы­ко­вой игры. Это фак­то­ры, во-пер­вых, каме­ры — фик­си­ру­ю­ще­го, улав­ли­ва­ю­ще­го и пере­да­ю­ще­го устрой­ства-посред­ни­ка, свое­об­раз­ной и осо­зна­ва­е­мой в сво­ей спе­ци­фич­но­сти рам­пы. Во-вто­рых, кон­крет­но­го чело­ве­ка и его интим­но­го про­стран­ства жиз­не­де­я­тель­но­сти, созна­тель­но и доб­ро­воль­но отчуж­ден­ных, пре­вра­щен­ных в про­стран­ство наблю­де­ния или пре­тер­пев­ших про­цесс «пере­при­сво­е­ния нали­чия», по Ж. Дер­ри­да [Дер­ри­да 2000: 124]. В‑третьих, посто­ян­но­го гипо­те­ти­че­ски, по умол­ча­нию неиз­беж­но все­гда при­сут­ству­ю­ще­го зри­те­ля — мол­ча­ли­во вос­при­ни­ма­ю­ще­го, «чита­ю­ще­го», оце­ни­ва­ю­ще­го взгля­да. В‑четвертых, пози­ции чужо­го я: пуб­лич­ной, наблю­да­ю­ще-отстра­нен­ной, но спо­соб­ной через ком­мен­та­рии повли­ять на пове­де­ние, состо­я­ние, реак­ции чело­ве­ка и его жиз­нен­ное про­стран­ство по ту сто­ро­ну экра­на. Это гово­рит о сле­ду­ю­щем пара­док­се. Меди­а­текст дей­стви­тель­но свя­зан с куль­ту­рой кон­ца кни­ги — нача­ла пись­ма (Ж. Дер­ри­да) и осу­ществ­ля­ет собою все тот же созна­тель­но и прин­ци­пи­аль­но отде­лен­ный от жиз­нен­но­го обще­ния и заклю­чен­ный в про­стран­ство игры зна­ков тип ком­му­ни­ка­ции-через-лите­ра­ту­ру (текст), кото­рый изоб­ре­ли гре­ки (С. Аве­рин­цев). Как ни ста­ра­ет­ся меди­а­текст быть не толь­ко объ­ек­тив­ным вос­со­зда­ни­ем акту­аль­ных фак­тов, собы­тий соци­аль­ной дей­стви­тель­но­сти, но и пре­одо­леть грань меж­ду раз­но­род­ны­ми реаль­но­стя­ми, он неиз­беж­но стал­ки­ва­ет­ся со сво­ей тек­сту­аль­ной (зна­ко­вой) при­ро­дой и обу­слов­лен­ны­ми этим про­бле­ма­ми.

Этим «ста­рым-новым» инфор­ма­ци­он­но-эсте­ти­че­ским пара­док­сом и опре­де­ля­ют­ся зада­чи и мето­ды иссле­до­ва­ния совре­мен­но­го меди­а­тек­ста. Наи­бо­лее пер­спек­тив­ны­ми пред­став­ля­ют­ся мето­ды семи­о­ти­ки, направ­лен­ные на изу­че­ние при­ро­ды, сущ­но­сти, воз­мож­но­стей зна­ка в раз­лич­ных видах дея­тель­но­сти. Имен­но в семи­о­ти­ке язы­ко­вое (линг­ви­сти­че­ское) и лите­ра­тур­ное ви`дение про­блем зна­ка, сим­во­ла, пись­ма, речи, тек­ста, их вза­и­мо­от­но­ше­ний с раз­лич­ны­ми реаль­но­стя­ми наи­бо­лее сбли­жа­ют­ся. Об этом сви­де­тель­ству­ют рабо­ты рус­ских фор­ма­ли­стов, Я. Мукар­жов­ско­го, В. Флюс­се­ра, Р. Бар­та, К. Мет­ца, Ж. Дер­ри­да, У. Эко, Ю. Лот­ма­на, рас­смат­ри­вав­ших одно­вре­мен­но худо­же­ствен­ные и неху­до­же­ствен­ные типы тек­стов, рабо­тав­ших с тек­ста­ми визу­аль­ной куль­ту­ры и фак­ти­че­ски сде­лав­ших меди­а­текст пол­но­прав­ным и само­цен­ным объ­ек­том иссле­до­ва­ния. С пози­ции семи­о­ти­ки наи­бо­лее оче­вид­ны пара­док­сы меди­а­тек­ста и пути, направ­ле­ния их ана­ли­за, основ и прин­ци­пов пони­ма­ния.

Основ­ное реше­ние про­бле­мы. Хотя меди­а­тек­сту и при­су­ща посто­ян­ная акту­а­ли­за­ция отно­си­тель­но поня­тий факт, собы­тие, доку­мен­таль­ность, досто­вер­ность, реаль­ность, одна­ко он, как и любой текст, участ­ву­ю­щий в созда­нии сло­вес­но-куль­тур­но­го про­цес­са, не есть копия, про­стой оттиск реаль­но­сти. К меди­а­тек­сту вполне при­ме­ним тезис, как и к тек­стам искус­ства, тек­стам пове­де­ния (Ю. Лот­ман), что он — модель жиз­ни. Меди­а­текст посто­ян­но и неиз­беж­но ока­зы­ва­ет­ся резуль­та­том и репре­зен­тан­том инфор­ма­ци­он­но-эсте­ти­че­ско­го пара­док­са. Его сущ­ность в том, что меди­а­текст — это одно­вре­мен­но и текст, и отра­же­ние дей­стви­тель­но­сти, и ее моде­ли­ро­ва­ние, и попыт­ка быть живой жиз­нью. Осо­бен­но это оче­вид­но в раз­лич­но­го рода шоу, мас­сме­дий­ных про­ек­тах, свя­зан­ных с бла­го­тво­ри­тель­но­стью, в ряде PR-реа­ли­ти-про­ек­тах, кото­рые начи­ная со вто­рой поло­ви­ны ХХ в. ста­ли попу­ляр­ны в евро­по­цен­трич­ном мас­сме­дий­ном про­стран­стве. Это неиз­мен­но воз­вра­ща­ет к тра­ди­ци­он­но­му ряду вопро­сов о сущ­но­сти меди­а­тек­ста. Меди­а­текст, несмот­ря на суб­стан­ци­аль­но зало­жен­ное в нем стрем­ле­ние быть отра­же­ни­ем под­лин­ных собы­тий, фак­тов, сви­де­те­лем досто­вер­но­сти про­ис­хо­дя­ще­го в мире и с миром, все рав­но не может пре­одо­леть сво­ей тек­сту­аль­ной сущ­но­сти и пред­опре­де­лен­ных ею воз­мож­но­стей, целей, задач, язы­ка, а так­же лову­шек, соблаз­нов и пер­спек­тив раз­ви­тия. В свя­зи с этим для иссле­до­ва­ния инфор­ма­ци­он­но-эсте­ти­че­ско­го пара­док­са меди­а­тек­ста акту­аль­ны идеи, кото­рые в 1980–1990‑х годах Ю. Лот­ман фор­му­ли­ро­вал отно­си­тель­но, во-пер­вых, фото­гра­фии, во-вто­рых, тек­ста теат­раль­но­го пред­став­ле­ния.

Ю. Лот­ман в ста­тье «О при­ро­де искус­ства» (1990), раз­мыш­ляя о сущ­но­сти гра­ниц, отде­ля­ю­щих искус­ство «от полу-искус­ства, чуть-чуть искус­ства, совсем не искус­ства», писал: «Возь­мем, к при­ме­ру, худо­же­ствен­ную и неху­до­же­ствен­ную фото­гра­фии. На обе­их изоб­ра­же­ние обна­жен­но­го тела. На неху­до­же­ствен­ной фото­гра­фии обна­жен­ная жен­щи­на изоб­ра­жа­ет обна­жен­ную жен­щи­ну и боль­ше ниче­го. Нет смыс­ла это­го обна­же­ния. На худо­же­ствен­ной фото­гра­фии (или кар­тине) обна­жен­ная жен­щи­на может изоб­ра­жать: кра­со­ту, демо­ни­че­скую тай­ну, изя­ще­ство, оди­но­че­ство, пре­ступ­ле­ние, раз­врат… Может изоб­ра­жать раз­ные эпо­хи, порож­дать раз­ные куль­тур­ные смыс­лы, посколь­ку она явля­ет­ся зна­ком, и мы можем ска­зать, что она озна­ча­ет (ср., как труд­но, гля­дя на живо­го чело­ве­ка, спро­сить, что он озна­ча­ет). Таким обра­зом, когда мы смот­рим на обна­жен­ную фигу­ру, нари­со­ван­ную, высе­чен­ную из кам­ня или на экране кине­ма­то­гра­фа, на худо­же­ствен­ной фото­гра­фии, то мы можем поста­вить вопрос, что это озна­ча­ет?» [Лот­ман 2005: 402–403]. Для Ю. Лот­ма­на оче­вид­но, что вопрос о зна­че­нии зна­ка (в при­ве­ден­ном при­ме­ре — обна­жен­ной жен­щи­ны) и спе­ци­фи­ка зна­че­ния зна­ка, куль­тур­ных кодов, с помо­щью кото­рых он про­чи­ты­ва­ет­ся, — это одно из усло­вий диф­фе­рен­ци­а­ции искус­ства, в част­но­сти худо­же­ствен­ной и неху­до­же­ствен­ной лите­ра­ту­ры, гра­ни­цы и объ­е­мы кото­рых исто­ри­че­ски и куль­тур­но подвиж­ны.

В свя­зи с этим воз­ни­ка­ют вопро­сы. Если для худо­же­ствен­ной лите­ра­ту­ры эта идея понят­на, то при­ем­ле­ма ли она для меди­а­тек­ста? Для меди­а­тек­ста, каза­лось бы, зна­чи­ма про­бле­ма зна­ка, его струк­ту­ры зна­че­ний и логи­ки, но толь­ко с точ­ки зре­ния инфор­ма­тив­но­сти, а не эсте­ти­че­ской. Но как в таком слу­чае быть, напри­мер, с про­грам­ма­ми типа «Боль­шая стир­ка», «Пря­мой эфир», «Пока все дома», «В гостях у…», «Шко­ла ремон­та», «Зва­ный ужин»? В них рас­ска­зы­ва­ют­ся и пока­зы­ва­ют­ся реаль­ные жиз­нен­ные исто­рии с кон­крет­ны­ми людь­ми и зача­стую в их повсе­днев­но-житей­ском про­стран­стве, к кото­рым одно­вре­мен­но и невоз­мож­но, и необ­хо­ди­мо поста­вить вопрос «что это озна­ча­ет?». Долж­ны ли мы предъ­яв­лять к меди­а­тек­сту тре­бо­ва­ния объ­ек­тив­но­го, акту­аль­но­го, доку­мен­таль­но­го, фак­ти­че­ски досто­вер­но­го отоб­ра­же­ния дей­стви­тель­но­сти, акту­а­ли­зи­руя их вопро­сом «что это озна­ча­ет»? Дру­ги­ми сло­ва­ми: насколь­ко уме­стен этот вопрос в тра­ди­ци­он­ных гра­ни­цах мас­сме­дий­но объ­ек­тив­но­го, акту­аль­но­го, доку­мен­таль­но досто­вер­но­го отоб­ра­же­ния дей­стви­тель­но­сти и пред­опре­де­лен­ных ими осо­бен­но­стях фор­маль­но-сти­ли­сти­че­ской и ком­му­ни­ка­тив­но-рито­ри­че­ской орга­ни­за­ции меди­а­тек­ста? Но тогда мно­гие меди­а­тек­сты, не исклю­чая новост­ную груп­пу и вклю­чая тек­сты шоу, рекла­мы, доку­мен­таль­ной пуб­ли­ци­сти­ки, ско­рее попа­дут в раз­ряд «полу-искус­ства, чуть-чуть искус­ства» по Ю. Лот­ма­ну, неже­ли соб­ствен­но в сфе­ру мас­сме­диа. В ито­ге мы сно­ва столк­нем­ся с про­бле­мой обос­но­ва­ния, в смыс­ле оправ­да­ния, худо­же­ствен­но­го и эсте­ти­че­ско­го начал в меди­а­тек­сте, что про­бле­му по сути не решит.

Одна­ко если про­дол­жить при­ве­ден­ную выше мысль Ю. Лот­ма­на в отно­ше­нии меди­а­тек­ста, его слож­ной инфор­ма­ци­он­но-эсте­ти­че­ской сущ­но­сти, гра­ниц и воз­мож­но­стей, то надо при­знать, что и к меди­а­тек­сту необ­хо­ди­мо ста­вить вопрос «что это озна­ча­ет?». Понят­но, что в этом слу­чае речь не идет об эле­мен­тар­ном или базис­ном смыс­ле, пере­да­ва­е­мом в меди­а­тек­сте. Как и понят­но то, что инфор­ма­тив­ность меди­а­тек­ста не может быть огра­ни­че­на толь­ко пере­да­ва­е­мы­ми фак­та­ми, досто­вер­но­стью собы­тий, доку­мен­таль­но­стью слов и пове­де­ния людей, т. е. не может быть све­де­на к стро­гой, сухой фик­са­ции-цити­ро­ва­нию дей­стви­тель­но­сти. Как и понят­но то, что неред­ко скры­ва­е­мые за объ­ек­тив­но­стью, фак­таж­но­стью, стро­го соблю­ден­ной инфор­ма­ци­он­но­стью и доку­мен­таль­но­стью смыс­лы могут носить про­па­ган­дист­ский, а то и мани­пу­ля­тив­ный харак­тер. Но сей­час речь не об этом, а совер­шен­но ином.

Так, если в меди­а­тек­сте изоб­ра­жа­ет­ся обна­жен­ная жен­щи­на, то это изоб­ра­же­ние, подоб­но худо­же­ствен­но­му тек­сту, зна­чит нечто боль­шее, чем про­сто обна­жен­ное тело и инфор­ма­ция о при­чи­нах тако­го состо­я­ния и осно­ва­ни­ях, пово­дах опуб­ли­ко­вать это фото. И в меди­а­тек­сте обна­жен­ная жен­щи­на порож­да­ет раз­ные куль­тур­ные смыс­лы, посколь­ку она неиз­беж­но явля­ет­ся зна­ком раз­лич­ных смыс­лов. Это в рав­ной мере харак­тер­но и для новост­но­го типа меди­а­тек­ста, и для ана­ли­ти­че­ско­го, не гово­ря уже о пуб­ли­ци­сти­ке, и для «реаль­но­го теле­ви­де­ния», и для тек­ста новых медиа, и даже для меди­а­тек­стов сете­во­го вуай­е­риз­ма (П. Вири­лио).

Любой факт, собы­тие, чело­век в меди­а­тек­сте при­об­ре­та­ют не толь­ко инфор­ма­ци­он­ное, но и эсте­ти­че­ское зна­че­ние, ста­но­вят­ся репре­зен­тан­том мас­сме­дий­но­го пись­ма, по Ж. Дер­ри­да, застав­ляя себя «читать», вос­при­ни­мать с пози­ции вопро­сов «что это озна­ча­ет?» и «что этим нам хоте­ли ска­зать?». В этом плане эсте­ти­че­ские и инфор­ма­ци­он­ные интен­ции и гра­ни­цы меди­а­тек­ста ока­зы­ва­ют­ся вза­и­мо­за­ви­си­мы­ми, обра­зу­ю­щи­ми целост­ность меди­а­тек­ста. Инфор­ма­ци­он­ность, фак­таж­ность, собы­тий­ность, доку­мен­таль­ность меди­а­тек­ста сра­щи­ва­ют­ся с эсте­ти­че­ски­ми зна­че­ни­я­ми, застав­ляя, каза­лось бы, по отно­ше­нию к реаль­но­му чело­ве­ку (депу­та­ту Евро­пар­ла­мен­та, началь­ни­ку ЖЭКа, извест­но­му арти­сту, ува­жа­е­мо­му вра­чу, учи­те­лю, судье рай­он­но­го суда, домуш­ни­ку, пой­ман­но­му на месте пре­ступ­ле­ния, про­сто­му чело­ве­ку, повест­ву­ю­ще­му в сту­дии о сво­их сугу­бо житей­ских про­бле­мах, слу­чай­но­му про­хо­же­му) и даже коту, попав­шим в меди­а­текст, зада­вать вопрос, кото­рый дей­стви­тель­но по отно­ше­нию к живо­му чело­ве­ку или житей­ским реа­ли­ям не поста­вишь: «Что они озна­ча­ют?» Или, дру­ги­ми сло­ва­ми, поче­му исполь­зо­ва­ны такие язы­ко­вые выра­же­ния, рито­ри­че­ские при­е­мы, тро­пы для сооб­ще­ния об этом собы­тии или груп­пе людей; поче­му постав­ле­но в виде иллю­стра­ции имен­но это фото; поче­му доку­мен­таль­ный репор­таж ослож­нен встав­кой фраг­мен­та из это­го попу­ляр­но­го кино­филь­ма или мульт­филь­ма; что зна­чит рас­ши­ре­ние вер­баль­но­го тек­ста гиперс­сыл­ка­ми на видео‑, аудио­ма­те­ри­а­лы; поче­му в доку­мен­таль­ное повест­во­ва­ние о реаль­ном совре­мен­ном чело­ве­ке или собы­тии встав­ля­ют­ся части кино­хро­ник, цитат из архив­ных доку­мен­тов; поче­му паро­дия на голос имен­но это­го извест­но­го поли­ти­че­ско­го дея­те­ля или арти­ста исполь­зу­ет­ся в пря­мом радио­эфи­ре для того, что­бы разыг­рать жену или дру­га — обык­но­вен­но­го шофе­ра; поче­му на кухне или в гости­ной «звез­ды» или про­сто­го чело­ве­ка висят эти фото; поче­му на стене в офи­се, слу­жа­щей фоном для интер­вью, неудач­но при­креп­ле­ны кор­по­ра­тив­ные пла­ка­ты; поче­му чело­век по ту сто­ро­ну экра­на, выста­вив­ший свою жизнь на все­об­щее обо­зре­ние, сей­час зев­нул, улыб­нул­ся, спо­ткнул­ся?. . Это бес­при­страст­ная фик­са­ция сти­хий­но­сти живой жиз­ни или все же это зна­ки разо­ча­ро­ва­ния, носталь­гии, стра­ха, уста­ло­сти, весе­лья, хит­ро­сти? И т. д.

Если для печат­но­го меди­а­тек­ста подоб­но­го рода вопро­сы отча­сти могут быть зату­ше­ва­ны, сня­ты тем, что он реа­ли­зу­ет­ся как репре­зен­тант куль­ту­ры кни­ги, то меди­а­тек­сты элек­трон­ных и новых медиа, наобо­рот, мак­си­маль­но обна­ру­жи­ва­ют пара­док­саль­ную сущ­ность тек­ста мас­со­вой ком­му­ни­ка­ции. В свя­зи с эти­ми тек­ста­ми осо­бо акту­аль­ной ока­зы­ва­ет­ся не столь­ко груп­па тра­ди­ци­он­ных вопро­сов типа «а слу­чай­но или пред­на­ме­рен­но редак­тор, опе­ра­тор, жур­на­лист, мон­та­жер, веду­щий сде­ла­ли акцент на том или ином момен­те?», но груп­па вопро­сов ино­го поряд­ка. Это преж­де все­го вопро­сы о том, как меди­а­текст вза­и­мо­дей­ству­ет со сти­хи­ей живой жиз­ни, заклю­чая ее в зна­ки, застав­ляя под­чи­нить­ся логи­ке озна­ча­ю­ще­го и озна­ча­е­мо­го. Как меди­а­текст созда­ет, осу­ществ­ля­ет ком­му­ни­ка­цию, когда пыта­ет­ся пол­но­ту реаль­но­го жиз­нен­но­го обще­ния огра­ни­чить, пере­дать через систе­му зна­ков, куль­тур­ных кодов? Осо­бен­но инте­рес­но это про­яв­ля­ет­ся в радио­текстах.

Речь радио­ве­ду­ще­го, голос чело­ве­ка, шум ули­цы, зву­ки офи­са, мага­зи­на, авто­ма­стер­ской и так далее вклю­ча­ют­ся и в общий меди­а­текст радио­про­грам­мы, и в жиз­нен­ное про­стран­ство слу­ша­те­лей — неви­ди­мых, мол­ча­ли­вых, но при­сут­ству­ю­щих, и этим созда­ю­щих собы­тие меди­а­тек­ста. Более того, эти слу­ша­те­ли в любой момент могут стать участ­ни­ка­ми (со-авто­ра­ми) это­го меди­а­тек­ста, при­сы­лая сооб­ще­ния, вклю­чив­шись в бесе­ду, отве­чая на вопрос ушед­ше­го, неви­ди­мо­го и, глав­ное, неусле­ди­мо­го в сво­ем при­сут­ствии собе­сед­ни­ка, обо­зна­чен­но­го лишь голо­сом, зву­ча­щим в памя­ти или в повто­ре запи­си. Созда­ет­ся спе­ци­фи­че­ская ситу­а­ция пись­ма, еще точ­нее — мас­сме­дий­но­го пись­ма, кото­рую мож­но оха­рак­те­ри­зо­вать иде­ей Ж. Дер­ри­да, соот­но­си­мой с иде­я­ми о куль­тур­но-зна­ко­вой сущ­но­сти пись­мен­ной и уст­ной речи Ю. Лот­ма­на: «Голос устро­ен так, что все­гда непо­сред­ствен­но слы­шен его обла­да­те­лю. Голос порож­да­ет такое озна­ча­ю­щее, кото­рое, каза­лось бы, вооб­ще не попа­да­ет в мир за пре­де­ла­ми иде­аль­но­го озна­ча­е­мо­го <…> Голос не выхо­дит во внеш­нее про­стран­ство, в мир, как то, что лежит вне голо­са. В так назы­ва­е­мой “живой” речи про­стран­ствен­ная вне­по­лож­ность озна­ча­ю­ще­го пред­став­ля­лась пол­но­стью реду­ци­ро­ван­ной. Имен­но с точ­ки зре­ния этой редук­ции сле­ду­ет ста­вить как про­бле­му кри­ка <…>, так и про­бле­му голо­са в исто­рии жиз­ни» [Дер­ри­да 2000: 321]. В свя­зи с изме­не­ни­ем поло­же­ния язы­ка, зна­ка, запи­си, речи в куль­ту­ре пись­ма необ­хо­ди­мо поду­мать, по убеж­де­нию Ж. Дер­ри­да, о «смер­ти речи». Она «…здесь, конеч­но, мета­фо­ра: преж­де чем гово­рить об исчез­но­ве­нии речи, нуж­но заду­мать­ся о ее новой ситу­а­ции, о ее под­чи­нен­ном месте в струк­ту­ре, где она более не игра­ет команд­ной роли» [Дер­ри­да 2000: 122]. Меди­а­текст в этом плане дает доста­точ­но нагляд­ную, убе­ди­тель­ную иллю­стра­цию про­бле­мы сме­ны пара­дигм, когда куль­ту­ра пись­ма (Ж. Дер­ри­да), пред­став­ляв­ша­я­ся высо­ко­ин­тел­лек­ту­аль­ной иде­ей, на прак­ти­ке жиз­ни ока­зы­ва­ет­ся едва ли не свер­шив­шим­ся фак­том.

Как толь­ко про­ис­хо­дит пре­об­ра­зо­ва­ние собы­тия, фак­та, чело­ве­ка, слу­чай­но попав­ше­го в кадр кота, кри­ка чело­ве­ка или живот­но­го, есте­ствен­но­го зву­ко­во­го фона жиз­ни горо­да или села в текст, тот­час про­ис­хо­дит транс­фор­ма­ция инфор­ма­ци­он­но-эсте­ти­че­ских сущ­но­сти и гра­ниц меди­а­тек­ста. Бро­дя­чий кот или изба­ло­ван­ный шпиц, попав­шие, напри­мер, в кадр интер­вью о судеб­ном про­цес­се по делу мажо­ров, устра­и­ва­ю­щих гон­ки без пра­вил в мега­по­ли­сах, или неудач­но сде­лан­ная при­чес­ка геро­и­ни шоу типа «Боль­шая стир­ка», «Пря­мой эфир», «Пусть гово­рят», «Едим дома», «Мастер­Шеф», «Все буде смач­но» могут изме­нить меди­а­текст «изнут­ри» (спо­ры, репли­ки в сту­дии) и «сна­ру­жи» (ком­мен­та­рии, реак­ция на них в сту­дии в слу­чае пря­мо­го эфи­ра, рей­тин­ги на сай­тах про­грамм, фото­жа­бы и т. д.). Вме­сте с этим про­ис­хо­дит и транс­фор­ма­ция сути досто­вер­но­сти, объ­ек­тив­но­сти изоб­ра­жен­но­го в меди­а­тек­сте, меня­ет­ся и струк­ту­ра его зна­че­ний. Ауди­то­рия игра­ет с меди­а­тек­стом, «потреб­ляя», в лот­ма­нов­ском опре­де­ле­нии, его не толь­ко как при­выч­ную кни­гу или тра­ди­ци­он­ную газет­ную ста­тью, но и как спе­ци­фи­че­ский «лубок», пре­об­ра­зо­вы­вая его в свое­об­раз­ное теат­раль­ное дей­ство. В резуль­та­те это­го меди­а­текст ока­зы­ва­ет­ся спо­соб­ным вызы­вать под­лин­ные эсте­ти­че­ские (но не худо­же­ствен­ные) пере­жи­ва­ния в силу того, что не огра­ни­чи­ва­ет­ся сфе­рой чистой инфор­ма­тив­но­сти, фак­таж­но­сти, соци­аль­ной, быто­вой праг­ма­тич­но­сти. Он не толь­ко созда­ет образ ста­но­вя­ще­го­ся соци­аль­но­го мира, наде­лен­ный самой широ­кой гам­мой смыс­лов, оттен­ков зна­че­ний, когда к любо­му его состав­ля­ю­ще­му вполне зако­но­мер­но и даже необ­хо­ди­мо поста­вить вопрос «а что они озна­ча­ют?». Меди­а­текст Новей­ше­го вре­ме­ни пред­став­ля­ет осо­бый вид куль­ту­ры пись­ма (Ж. Дер­ри­да).

Основ­ные выво­ды и пер­спек­ти­вы иссле­до­ва­ния. Меди­а­текст посто­ян­но и неиз­беж­но обна­ру­жи­ва­ет свою пара­док­саль­ную сущ­ность, реа­ли­зу­ю­щу­ю­ся через уни­каль­ную для ауди­то­рии воз­мож­ность, зная, что перед тобой соци­о­цен­трич­ная, эмпи­ри­че­ски зна­чи­мая инфор­ма­ция о кон­крет­ных фак­тах, собы­ти­ях, людях, вос­при­ни­мать их как образ­но-эсте­ти­че­ский фено­мен. В свя­зи с этим воз­ни­ка­ет еще один важ­ный аспект тра­ди­ци­он­но­го пара­док­са меди­а­тек­ста, кото­рый каса­ет­ся про­бле­мы, во-пер­вых, вхож­де­ния и суще­ство­ва­ния в нем пол­но­ты дей­стви­тель­но­сти; во-вто­рых, воз­мож­но­стей и осо­бен­но­стей вос­при­я­тия меди­а­тек­ста его чита­те­ля­ми, зри­те­ля­ми, слу­ша­те­ля­ми.

О подоб­но­го рода пара­док­сах тек­сту­аль­но­сти и эсте­ти­че­ско­го писал Ю. Лот­ман, ана­ли­зи­руя язык теат­раль­ной куль­ту­ры. В рабо­те «Семи­о­ти­ка сце­ны» (1980), объ­яс­няя пара­докс пере­жи­ва­ний зри­те­ля, он акцен­ти­ро­вал вни­ма­ние на том, что «…зри­тель нахо­дит­ся во вла­сти эсте­ти­че­ских, а не реаль­ных пере­жи­ва­ний <…> собы­тие явля­ет­ся зна­ком само­го себя. <…> реаль­ность пре­вра­ща­ет­ся в сооб­ще­ние о реаль­но­сти. <…> То же самое мож­но ска­зать и о сло­вес­ной сто­роне спек­так­ля, кото­рая явля­ет­ся одно­вре­мен­но и реаль­ной речью, ори­ен­ти­ро­ван­ной на вне­те­ат­раль­ный, внеху­до­же­ствен­ный раз­го­вор, и вос­про­из­ве­де­ние этой речи сред­ства­ми теат­раль­ной услов­но­сти (речь изоб­ра­жа­ет речь)» [Лот­ман 2005: 592–593]. Ана­ло­гич­но и в меди­а­тек­сте факт, сооб­ще­ние пре­вра­ща­ют­ся в свои зна­ки, реаль­ность — в сооб­ще­ние о реаль­но­сти, а речь изоб­ра­жа­ет речь таким обра­зом, что инфор­ма­тив­ное изме­ня­ет эсте­ти­че­ские гра­ни­цы, совер­ша­ет пере­ход через них, обна­ру­жи­вая в себе и для себя воз­мож­ность есте­ствен­но­го суще­ство­ва­ния по зако­нам не толь­ко тра­ди­ци­он­но пони­ма­е­мо­го инфор­ма­ци­он­но-ком­му­ни­ка­тив­но­го, рито­ри­че­ско­го, но и эсте­ти­че­ско­го. При­ро­да это­го пара­док­са ста­но­вит­ся понят­нее толь­ко с точ­ки зре­ния семи­о­ти­че­ских под­хо­дов, что и пред­по­ла­га­ет даль­ней­шее иссле­до­ва­ние.

Аверинцев, С. С. (1996). Риторика и истоки европейской литературной традиции. Москва: Языки русской культуры.

Автономова, Н. (2008). Познание и перевод. Опыты философии языка. Москва: РОССПЭН.

Автономова, Н. (2009). Открытая структура: Якобсон — Бахтин — Лотман — Гаспаров. Москва: РОССПЭН.

Батаева, Е. В. (2014). Социальная визуалистика и медиавизуальность. Электронный ресурс https://cyberleninka.ru/article/n/sotsialnaya-vizualistika-i-media-vizualnost.

Гашева, Н. Н. (2009). Возникновение инновационного смыслового поля в русской культуре ХХ века (М. Осоргин и киноязык). Вестник Пермского университета. Российская и зарубежная филология, 3, 95–99.

Деррида, Ж. (2000). О грамматологии. Москва: Ad Marginem.

Дронова, О. А. (2015). Романы «новой деловитости» в контексте литературной кинематографичности. Электронный ресурс https://cyberleninka.ru/article/n/romany-novoy-delovitosti-v-konteksteliteraturnoy-kinematografichnosti.

Зайнетдинова, Р. А. (2009). Теория Ю. М. Лотмана и французская и итальянская семиотика. Электронный ресурс https://cyberleninka.ru/article/n/teoriya-yu-m-lotmana-i-frantsuzskaya-iitalyanskaya-semiotika. 

Кожевников, Н. Н., Данилова, В. С. (2010). Философия языка и предпосылки научной лингвистической картины мира. Электронный ресурс https://cyberleninka.ru/article/n/filosofiya-yazyka-ipredposylki-nauchnoy-lingvisticheskoy-kartiny-mira.

Колодий, В. В. (2011). Визуальность как феномен и ее влияние на социальное познание и социальные практики. Автореф. дис. … канд. филос. наук. Томск.

Круткин, В. Л. (2012). Техногенные изображения в социальном познании. Электронный ресурс http://ecsocman.hse.ru/jssa/msg/50413116.html.

Лангер, С. (2000). Философия в новом ключе: Исследование символики разума, ритуала и искусства. Пер. с англ. С. П. Евтушенко. Москва: Республика.

Лотман, Ю. (2002). История и типология русской культуры. Санкт-Петербург: Искусство — СПб.

Лотман, Ю. (2005). Об искусстве. Санкт-Петербург: Искусство — СПб.

Марков, Б. В. (2000). Л. Витгенштейн: язык — это .форма жизни.. Электронный ресурс http://anthropology.ru/ru/text/markov-bv/l-vitgenshteyn-yazyk-eto-forma-zhizni.

Мартьянова, И. А. (2001). Киновек русского текста: парадокс литературной кинематографичности. Санкт-Петербург: Сага.

Медер, Э. А., Рогожникова, И. А. (2015). Проблемы взаимодействия традиционного языка архитектуры и художественно-образных возможностей цифровых технологий. Электронный ресурс https://cyberleninka.ru/article/n/problemy-vzaimodeystviya-traditsionnogo-yazyka-arhitektury-ihudozhestvenno-obraznyh-vozmozhnostey-tsifrovyh-tehnologiy.

Орехов, С. И. (2006). Гипертекстовой способ организации виртуальной реальности. Электронный ресурс http://www.omsk.edu/article/vestnik-omgpu–21.pdf.

Павлов, И. И. (2015). Прагматический реализм в философии языка Л. Витгенштейна. Электронный ресурс https://publications.hse.ru/chapters/178206372.

Русская антропологическая школа, (2005). Труды. Вып. 3. Москва: РГГУ.

Рябова, М. Э., Вашунина, И. В. (2016). Функционирование зрительных образов в средствах массовой коммуникации. Электронный ресурс https://elibrary.ru/item.asp?id=28821534.

Сальникова, Е. В. (2012). Феномен визуальности и эволюция визуальной культуры. Электронный ресурс http://cheloveknauka.com/fenomen-vizualnosti-i-evolyutsiya-vizualnoy-kultury.

Степанов, Ю. (1998). Язык и метод. К современной философии языка. Москва: Языки русской культуры.

Чакина, Л. Л. (2015). .Новая визуальность. в свете теории кризиса искусства. Электронный ресурс https://cyberleninka.ru/article/n/novaya-vizualnost-v-svete-teorii-krizisa-iskusstva.

Шеметова, Т. Н. (2007). Современная экранная культура с позиций эстетики катексиса. Электронный ресурс http://docplayer.ru/30263356-Sovremennaya-ekrannaya-kultura-s-poziciy-estetikikateksisa-kateksis-i-katarsis-v-istorii-estetiki-i-iskusstvoznaniya.html.

Averintsev, S. S. (1996). Rhetoric and the origins of the European literary tradition. Moscow: Iazyki russkoi kul’tury. (In Russian)

Avtonomova, N. (2009). Open structure: Yakobson — Bakhtin — Lotman — Gasparov. Moscow: ROSSPEN (In Russian)

Avtonomova, N. (2008). Cognition and translation. Experiences of the philosophy of language. Moscow: ROSSPEN. (In Russian)

Batayeva, E. V. (2014). Social visualistics and media-visuality. Retrieved from https://cyberleninka.ru/article/n/sotsialnaya-vizualistika-i-media-vizualnost. (In Russian)

Chakina, L. L. (2015). “New visuality” in the light of the theory of the art crisis. Retrieved from https://cyberleninka.ru/article/n/novaya-vizualnost-v-svete-teorii-krizisa-iskusstva. (In Russian)

Derrida, Zh. (2000). About grammatology. Moscow: Ad Marginem. (In Russian)

Dronova, O. A. (2015). Novels of “new business” in the context of literary cinematography. Retrieved from https://cyberleninka.ru/article/n/romany-novoy-delovitosti-v-kontekste-literaturnoy-kinematografichnosti. (In Russian)

Gasheva, N. N. (2009). The emergence of an innovative semantic field in the Russian culture of the twentieth century (M. Osorgin and the film language). Vestnik Permskogo universiteta. Rossiiskaia i zarubezhnaia filologiia, 3, 95–99. (In Russian)

Kolodii, V. V. (2011). Visuality as a phenomenon and its impact on social cognition and social practices. PhD thesis abstract. Tomsk. (In Russian)

Kozhevnikov, N. N., Danilova, V. S. (2010). Philosophy of language and the prerequisites of a scientific linguistic picture of the world. Retrieved from https://cyberleninka.ru/article/n/filosofiya-yazyka-i-predposylki-nauchnoy-lingvisticheskoy-kartiny-mira. (In Russian)

Krutkin, V. L. (2012). Technogenic images in social cognition. Retrieved from http://ecsocman.hse.ru/jssa/msg/50413116.html. (In Russian)

Langer, S. (2000). Filosofiia v novom kliuche: Issledovanie simvoliki razuma, rituala i iskusstva. Rus. Ed. Moscow: Republic. (In Russian)

Lotman, Iu. (2002). History and typology of Russian culture. Saint-Petersburg: Iskusstvo — SPb. (In Russian)

Lotman, Iu. (2005). On art. Saint-Petersburg: Iskusstvo — SPb. (In Russian)

Markov, B. V. (2006). L. L. Wittgenstein: language is a “form of life”. Retrieved from http://anthropology.ru/en/text/markov-bv/l-vitgenshteyn-yazyk-eto-forma-zhizni. (In Russian)

Mart’ianova, I. A. (2001). Kinovek Russian text: the paradox of literary cinematography. Saint-Petersburg: Saga. (In Russian)

Meder, E. A., Rogozhnikova, I. A. (2015). Problems of interaction between the traditional language of architecture and the artistic and imaginative possibilities of digital technologies. Retrieved from https://cyberleninka.ru/article/n/problemy-vzaimodeystviya-traditsionnogo-yazyka-arhitektury-i-hudozhestvenno-obraznyh-vozmozhnostey-tsifrovyh-tehnologiy. (In Russian)

Orekhov, S. I. (2006). Hypertextual way of organizing virtual reality. Retrieved from http://www.omsk.edu/article/vestnik-omgpu-21.pdf. (In Russian)

Pavlov, I. I. (2015). Pragmatic realism in the philosophy of L. Wittgenstein’s language. Retrieved from https://publications.hse.ru/chapters/178206372. (In Russian)

Russkaia antropologicheskaia shkola (2005). Proceedings. Issue 3. Moscow: RGGU. (In Russian)

Riabova, M. E., Vashunina, I. V. (2016). Functioning of visual images in mass media. Retrieved from https://library.ru/item.asp?id=28821534. (In Russian)

Sal’nikova, E. V. (2012). The phenomenon of visuality and the evolution of visual culture. Retrieved from http://cheloveknauka.com/fenomen-vizualnosti-i-evolyutsiya-vizualnoy-kultury. (In Russian)

Shemetova, T. N. (2007). Modern screen culture from the perspective of the aesthetics of cathexes. Retrieved from http://docplayer.ru/30263356-Sovremennaya-ekrannaya-kultura-s-poziciy-estetiki-kateksisa-kateksis-i-katarsis-v-istorii-estetiki-i-iskusstvoznaniya.html. (In Russian)

Stepanov, Iu. (1998). Language and method. To the modern philosophy of language. Moscow: Iazyki russkoi kul’tury. (In Russian)

Zainetdinova, R. A. (2009). The theory of Yu. M. Lothmann and the French and Italian semiotics. Retrieved from https://cyberleninka.ru/article/n/teoriya-yu-m-lotmana-i-frantsuzskaya-i-italyanskaya-semiotika. (In Russian)

Ста­тья посту­пи­ла в редак­цию 15 мая 2018 г.;
реко­мен­до­ва­на в печать 8 октяб­ря 2018 г.

© Санкт-Петер­бург­ский госу­дар­ствен­ный уни­вер­си­тет, 2019

Received: May 15, 2018
Accepted: October 8, 2018