Пятница, Июль 20Институт «Высшая школа журналистики и массовых коммуникаций» СПбГУ

НАРОДЫ СЕВЕРА В ТРАВЕЛОГАХ УРАЛЬСКИХ ПИСАТЕЛЕЙ 1930-Х ГОДОВ

Статья посвящена травелогам 1930-х годов: очеркам и рассказам советских писателей и журналистов — А. Климова, С. Морозова-Уральского, И. Панова и др., побывавших в районах Севера и описавших быт и нравы малых народностей Урала и Сибири.  Советские создатели травелогов  ориентируются на обслуживание внутриполитических запросов и уходят от антропоцентризма и этнографизма этнической беллетристики XIX — начала ХХ в. Они активно вживляют в свои тексты советский дискурс, существенно ограничивающий любые проявления национального. Малые народы, за редким исключением, предстают в травелогах 1930-х годов как часть большого советского народа, они включены в общие процессы советизации Севера. Писатели 1930-х даже в случае активного использования антиколониальной риторики оказываются вынужденными трансляторами идеи «внутренней колонизации» в рамках советской пространственной модели.

THE PEOPLES OF THE NORTH IN THE URAL WRITES᾿OF 1930S TRAVELOGUES 

The article is concerned with travelogues of the 1930s: essays and stories of soviet writers and journalists such as A. Klimov, S Morozov-Uralsky, I. Panov and others who visited the North of USSR and described the life and customs of indigenous peoples of Ural and Siberia. Soviet writers were guided by domestic political requests and reduced anthropocentrism and ethnographism of travelogues of the  XIX — early XX centuries. They actively involved Soviet discourse limiting any manifestations of national identity in texts. Indigenous people appeared in travelogues of the 1930ies as the part of great Soviet people, they were included in the general processes of the Sovietization of the North of USSR. Writers of the 1930s often used anti-colonial rhetoric, but they were the real translators of the idea of “internal colonization” in the Soviet space model.

Юлия Сергеевна Подлубнова, научный сотрудник сектора истории литературы Института истории и археологии Уральского отделения Российской академии наук; заведующий музеем «Литературная жизнь Урала ХХ века» Объединенного музея писателей Урала

E-mail: tristia@yandex.ru

Yulia Sergeevna Podlubnova, Research Fellow of History of the Literature Sector of Institute for History and Archaeology at Ural Branch of  RAS; Director of the Museum “Literary Life of the Ural of XX Century” at The United Museum of Ural Writers

E-mail: tristia@yandex.ru

УДК 821.511.1 
ББК 83.3(2Рос) 
ГРНТИ 17.09.91 
КОД ВАК 10.01.01

Статья выполнена в русле программы фундаментальных исследований УрО РАН «Формирование национальных художественных систем пермских литератур в социокультурном ландшафте России конца XIX — первой половины XX века»

Постановка проблемы. 1930-е годы — время активного обращения советского искусства к тематике Севера, моделирования образа малых народностей, населяющих полярные и приполярные территории СССР. Это время антиколониальной риторики на уровне государства и разнообразных действий по включению коренного населения Севера в универсальную структуру советской национальной матрицы, время «внутренней колонизации», если следовать концепции А. М. Эткинда [Эткинд 2013]. Какова специфика изображения коренных народов Урала и Сибири в текстах советских писателей и журналистов, выполнявших государственный заказ? Есть ли принципиальное расхождение травелогов 1930-х годов, обращавшихся к образам инородцев, с предшествующей этнографической традицией?

История вопроса. Стоит напомнить, что отнюдь не советские авторы были первопроходцами и описателями земель Урало-Сибирского края и народностей, проживающих на этих территориях. Еще со времен формирования государственности Российская империя была нацелена на геокультурную экспансию. В литературе геокультурный экспансионизм стал особенно актуален на рубеже ХIХ и ХХ вв. Как пишет Е. К. Созина, «Серебряный век заново открывал для культурного освоения многие регионы мира и Российской империи. Именно в этот период в русской культуре оформляется своя мифопоэтика и этнотопика Севера, уже не связанного с Северной столицей — Петербургом (как преимущественно было в поэзии ХVIII–XIX вв.), и происходит это благодаря, главным образом, запискам путешественников…» [Созина 2012: 184]. Такие писатели, как М. Пришвин, К. Жаков, К. Носилов, П. Инфантьев, внесли значительный вклад в создание образа Севера, описание народностей, населяющих его. 

Современные исследователи также не раз обращались к образу инородца, понимая его как «другого», отраженного в «зеркале культуры», соседа, данника, должника [Слезкин 2017]. На примере литературных произведений выявляли колониальную проблематику в текстах, посвященных малым народностям [Литовская 2005]. Обозначали специфику этнографической беллетристики писателей, отправлявшихся в путешествие на Север [Созина 2014]. 

Настоящее исследование представляет собой социокультурный и художественный анализ литературного материала. Его методику, строящуюся в культурологическом плане на применении идеи «внутренней колонизации» [Эткинд 2013], во многом определили работы Е. К. Созиной и М. А. Литовской. Кроме того, обращаясь к травелогу, мы опираемся на работы, широко представляющие путешествия в зеркале культурных отражений [Милюгина, Строганов 2013; Русский травелог… 2015] и самые разные традиции жанра [Русский травелог… 2015], в том числе уральский травелог [Власова 2015] и северные нарративы [Созина 2012].

Материалы исследования. Интерес журналистов и писателей 1930-х годов к малым народностям Урала и Сибири был связан с глобальными процессами, шедшими в СССР, в частности, с промышленным освоением районов Крайнего Севера, богатых природными ресурсами и имеющими стратегическое значение. «Освоение Арктики и Северного морского пути советским правительством с самого начала представлялось в качестве важнейшей задачи, решение которой было необходимо для развития экономики страны и укрепления военно-стратегического положения государства на северных границах. Проблемы хозяйственного развития северных территорий рассматривались в связи с подготовкой планов индустриализации СССР. На I Всесоюзной конференции по размещению производительных сил, которая проходила в Москве осенью 1932 г., председатель Госплана СССР В. И. Межлаук сказал, что государство придает большое значение решению проблем Севера и „уже готово наступать по всему фронту“» [Тимошенко 2013: 150]. Во Второй пятилетний план развития народного хозяйства СССР был включен раздел «Освоение Арктики», где было заявлено о широком изучении и промышленном использовании заполярных районов Советского Союза. Проблема индустриализации Севера стояла на повестке дня в течение всех 1930-х годов: осваивался Северный морской путь, строились Игарка и Магадан, возводился Норильский горно-металлургический комбинат, работал целый ряд разведывательных и промышленных экспедиций.

Политический и экономический экспансионизм как выбранный для страны курс проявлялся в перераспределении на Север людских потоков; полярники: ученые, специалисты различного профиля, летчики, моряки, рабочие — неизменно становились героями эпохи. Как отмечает К. Кларк, «хотя полярники фактически занимались научными измерениями, рассказ об их работе переводится на язык риторики возвышенного и неизмеримого. Изучение океана экспедицией Папанина оказалось связано с эпистемологией высшего порядка и параметрами возвышенного (в силу необычайной глубины), а также с овладением территорией и господством над физическими ресурсами» [Кларк 2009]. Работа в условиях Крайнего Севера в социальной риторике расценивалась как героическая и  жертвенная и одновременно предельно полезная для всей страны. 

Искусство 1930-х годов вслед за официальной прессой превозносило мужество и храбрость покорителей «Арктической Сахары» — вспомним, насколько популярны были кинолента «Семеро смелых» (1936) С. Герасимова и роман «Два капитана» (1938–1944) В. Каверина. Нередкими были и поездки литераторов в северные районы СССР.

Советские писатели попадали на Север по-разному. Так, уральский писатель и журналист А. Климов1 откликнулся на призыв ЦК ВЛКСМ принять участие в освоении Арктики в 1931 г. В Арктике он «делал все, что поручали: организовывал первые национальные советы, организовывал колхозы. Был редактором газет по ловле рыбы в море. Летал вместе с Молоковым, Водопьяновым, Головиным, Алексеевым на первых авиатрассах Севера» [Капитонова, Метелева]. На оленьих упряжках и на собаках А. Климов проехал по Заполярью, работал в Салехарде, Норильске, Игарке, Березове, на Диксоне и Новой Земле. Его наблюдения легли в основу очерков и рассказов, которые охотно публиковала региональная и центральная пресса. В 1934 г. его утвердили корреспондентом «Правды» по Ямальскому округу, а в 1935 г. он напечатал избранное в книге «Сердце тундры», вышедшей в Омске.

Другой уральский писатель С. Морозов-Уральский2, если верить информации, приведенной в альманахе «Тагильский краевед», в 1930 г. вместе с тагильчанами Н. Г. Масальским и В. А. Симоновым и псом-медвежатником по кличке Фунтик отправился на Север по собственному почину. «Путешествию на Север нужна была подготовка. Масальский съездил в Свердловск, в отделение Комитета Севера. Там посоветовали вести записи об увиденном и собирать этнографический материал. Нижнетагильский окружной совет профсоюзов дал на дорогу 1000 рублей, Союз охотников — порох, дробь и другие припасы для ружей: у Морозова было одноствольное охотничье ружье, у Масальского — двустволка. Осавиахим выделил винтовку с патронами, а радиоузел — довольно громоздкий радиоприемник…» [Из старых публикаций 1989]. В начале апреля путешественники доехали на поезде до Надеждинска (ныне Серов), дальше по узкоколейке — до поселка лесорубов, где взяли лошадей и оправились в Бурмантово, становище остяков, откуда и начали вести свои записи. Все трое озаглавили свои очерки «В стране Манси», однако Масальский и Симонов написали не очень большие по объему тексты (их материалы опубликовал журнал «Уральский охотник» в номерах за сентябрь и октябрь — ноябрь 1930 г.), а уже имевший публикации в региональной прессе С. Морозов-Уральский, напечатавшись по результатам поездки в свердловском журнале «Рост» (1930, № 7–8), выпустил полноценную книгу в ГИХЛе. 

Наконец, еще один уральский писатель И. Панов3 был просто одержим Севером. Он не раз выезжал в экспедиции и командировки на север Урала и Сибири. Из архивных материалов известно, что в 1928 г. он присоединился к экспедиции, отправившейся из Тобольска [Объедин. музей писателей Урала: д. 30], в 1932 г. поехал в творческую командировку от «Уралохотсоюза» в Остяко-Вогульский и Ямало-Гыдаямский округа с целью сбора материалов для журнала «Уральский охотник» [Там же: д. 29, л. 74], в 1937 г. — в еще одну творческую командировку от Союза писателей СССР [Там же: д. 29, л. 77], в 1939 г.  работал на плавучей базе экспедиции «Советский Север» [Там же: д. 28, л. 14]. О поездке 1939 г. сохранилось некоторое количество архивных материалов. Из автобиографии 1941 г.: «В январе 1939 года уехал на Обский Север заканчивать роман о рядовых героях Севера и вернулся оттуда 26 мая 1940 года. Кроме работы над романом я редактировал бассейновую газету Политотдела Облгосрыбтреста „Северный рыбак“, читал лекции по истории партии, участвовал в Тобольской газете „Тобольская правда“» [Там же: д. 21, л. 3]. Из воспоминаний сына писателя: «Суточных отцу на Севере явно не хватало, потому он согласился с предложением политуправления Нижнеобского пароходства Наркомата пищевой промышленности и Омского обкома партии возглавить плавучую культурную базу, предназначенную для обслуживания рыбзаводов и рыбацких поселков, расположенных вдоль Оби до ее впадения в Ледовитый океан. <…> Он проводил лекции о международном положении, работал в „Тобольской правде“, ездил по местным колхозам и стойбищам. Агитатор, пропагандист, отец проводил разъяснительную работу с местным населением по пережиткам племенного быта. Лошади, олени, самолет Обьтреста — вот  в те дни средства его перемещения» [Панов 2000: 34]. И. С. Панов создал целый ряд статей и очерков, посвященных проблем Севера, роман «Урман», остались также фрагменты незаконченного романа «В песцовой пустыне».

Мобильность писателей, не задерживающихся, как правило, в какой-либо одной местности, подвигала их к фиксации дорожных наблюдений и впечатлений. Травелоги или тексты, близкие к ним по своим структурно-содержательным характеристикам, не редкость в их творческом наследии. Так, своеобразным травелогом является очерк И. Панова «Письмо из Надыма» (1933); сквозным сюжетом книги «В стране Мань-си» (1932) С. Морозова-Уральского стало путешествие героя по территориям туземцев; элементы дорожных дискурсов найдем в пионерской книге «Мы из Игарки» (1938), составленной А. Климовым. Кроме того, перу Климова принадлежит очерк «По пороше» (1939), описывающий длительное путешествие по северному лесу с охотниками-белковщиками. 

Анализ материала. Показательно, что чем более художественным были произведения авторов-путешественников, тем менее в них была выражена сама структура травелога. Например, нет никакой возможности нарисовать схему перемещений героя в тундре по книге С. Морозова-Уральского. Для сравнения, спутники Морозова-Уральского, не имевшие писательских амбиций, лишь документировавшие путешествие, очень четко обозначили движение от Бурмантово к Северной Сосьве, поселку Усть-Маньи, Саранпаулю, селу Няксимволю, горе Тел-Поз-Из (где Морозов-Уральский их покинул, поскольку его ждала беременная жена), а затем отправились по речному пути Березов — Тобольск — Тюмень. Содержанием их очерков стали непосредственно дорожные впечатления: 

По дороге мы часто вылезаем из саней, чтобы согреться, и идем по насту, который свободно держит человека.

Дорога почти все время идет по болоту, поросшему мелким сосняком — карандашником. Пересекаем очень много следов: куропаток, заячьих, беличьих и двух недавно прошедших росомах.

Проехав около 30 километров, делаем привал на реке Сосьве [Масальский, Симонов 1989]. 

В книге С. Морозова-Уральского дорожных впечатлений крайне мало, его не очень интересует наблюдаемый ландшафт, не возникает желания рассказать об особенностях самого путешествия. На первый план закономерно выходят процессы советизации региона.

Другие писатели 1930-х годов, командированные на Север и выступавшие в качестве инструментов проведения внутренней политики власти, также вживляли советский дискурс в тексты любых жанров. Травелоги в таком случае зачастую превращались в гибрид путевых и производственных очерков. Создание мощного социалистического хозяйства… вопрос, за решение которого взялись массы, и им надо в этом решительно помочь [Морозов-Уральский 1932: 66], — убежденно заканчивал свой очерк о рыболовецком колхозе «Заря советов» С. Морозов-Уральский, двумя абзацами ранее запечатлевший картину: группа грязных, оборванных туземцев, как милости, просит школы и учебы [Там же].

Направление путешествия, как пишет Е. Г. Власова, наблюдающая за дорожной литературой Перми начала ХХ в., определяло выбор персонажей для произведений: «Ключевыми героями северных путешествий становятся коми-пермяки, чаще явленные в образе ямщиков и проводников…» [Литературный процесс… 2016: 157]. Это замечание справедливо и для советского времени. На севере Сибири и уральских территорий писателей и журналистов 1930-х годов неизбежно ожидали встречи с коренным населением. В этой связи система персонажей в очерках и рассказах советских авторов, увлеченных Севером, приобретала яркий национальный колорит: ханты, манси, ненцы, эвенки, кеты и другие малые народности оказывались в центре внимания путешественников. Прежнее название Сале-Харда — Обдорск. Старый Обдорск умер так же, как умерло презрительное название — самоед. Сейчас нет самоедов — есть ненцы. Не стало остяков — есть хантэ, нет вогулов — есть манси [Панов 1950: 11], — писал И. Панов в «Письме из Надыма». Или здесь же: Вот Павел Тайбори, ненец — старший пастух второго стада. В его чуме с железной печкой, с досками, начищенными до желтизны, чисто как в больнице. Тайбори не сделает ни одного лишнего перегона. Он никому не разрешит без надобности беспокоить стадо. Тайбори пятьдесят лет, но он учится грамоте и выполняет партийную работу [Там же: 14].

Поскольку удельный вес персонажей-инородцев в текстах советских авторов, исследовавших Север, был предельно высок, туземцы здесь уже не могли быть ограничены лишь ролями ямщиков и проводников. Задача писателей 1930-х годов состояла в представлении малых народностей как части большого советского народа: инородцы представали как колхозники, комсомольцы, ударники труда и даже потенциальные ленинградские студенты. 

Марик Сенг, Сельмин Андрей, Янгайко Тер, Чупров Алексей, Хантанзеев Терентий, Ясовой Серотетто, Окотетто Мартим, Тусида Вера — все они комсомольцы. С этими людьми можно строить совхоз [Там же: 15]; Тундра, побережье суровых холодных ледяных морей, изменяется. Растет там из года в год социалистическое строительство, и шагает через многие века бывший дикарь-кочевник — ныне сын единой трудовой семьи народов нашей великой Родины [Климов 1950: 97] (рассказ «Ядко из рода Сегоев»). 

Не секрет, что подобное отношение писателей к малым народностям Севера было обусловлено общей национальной и геокультурной парадигмой СССР, закрепленной Конституцией 1936 г., которая давала право народам на культурную идентичность (использование национальных языков), но при этом включала их в общее братство народов, где все равны и унифицированы. Национальное в риторике 1930-х годов прочно связывалось с советским и последовательно встраивалось в универсальную матрицу моноэтнического государства, где основным этносом становился советский народ [Мартин 2011]. В рамках этой концепции национальные особенности народов СССР представали, скорее, как преодолеваемая данность. 

В этой связи перед советскими писателями, осваивавшими тему Севера, стояли задачи не столько этнографического, сколько интеграционного характера: аккуратное включение национальной специфики коренных народностей в общую советскую парадигму. Мало кто из пишущих путешественников детально разбирался в особенностях быта туземцев, выделял их племенные отличия — такое знание демонстрирует разве что мальчик Веня Вдовин (книга «Мы из Игарки»), отправившийся с отцом в поездку по Туруханскому району: 

За факторией Черный Остров начался край эвенков. Эвенки — охотники и оленеводы. Отличаются они от кетов Подкаменной Тунгуски прежде всего тем, что разводят оленей. На собаках эвенки не ездят. Одеваются они лучше, чем кеты, наряднее, любят украшать одежду бисером [Мы из Игарки 1987: 124]. 

Детский взгляд, не столь политизированный, как у взрослых, более внимателен к деталям, в то время как советские писатели и журналисты в своих текстах, как правило, не особенно разбирались в том, с представителями какой конкретной народности им довелось повстречаться: манси, ханты, самоеды, зыряне, ненцы, эвенки, кеты и т. д., — за общим им не было необходимости видеть частное. Не удивительно, что аборигены Севера в травелогах 1930-х годов нередко представали лишенными этнического колорита советскими гражданами: 

Вон каков Алексей, заведующей шорной мастерской. Он первый из туземцев назвал своего сына по-советски — Май.

А Ямзин Федор? Днем он сидит за столом заместителя директора. Ночи проводит над букварем и таблицей умножения. Теперь он ходит по пятам за мной и просит об одном: 

— Слушай, секретарь партии, отпусти в Свердловск, учиться надо [Панов 1950: 14–15]. 

Советские писатели имели возможность унаследовать антропологический подход и уже сложившиеся беллетристические традиции, развить их и дополнить новым материалом, однако наследование происходило лишь частично и весьма специфическим образом. Отказываясь от фиксации этнографических особенностей жителей Севера, зачастую игнорируя проявления национальной идентичности, писатели 1930-х годов уходили от антропоцентрических дискурсов и конвенций путевого очерка, демонстрируя через свои тесты приверженность идее «внутренней колонизации», институтами которой в рамках советского имперского проекта являлись колхозы и культурная революция [Эткинд 2013].

Советский имперский проект строился хоть и на несколько иных основаниях, чем предшествовавший ему царский, но суть его оставалась экспансионистской и колониальной: центр подчинял периферию и стремился максимально расширить зоны влияния, его инструментами выступали монополия государства на насилие, экономика и культура. При этом очевидно, что спецификой советской колонизации являлось активное использование антиколониальной риторики [см. об этом: Литовская 2005], клеймящей «темное прошлое» и действия прежней власти. В качестве альтернативы предлагалось светлое настоящее и будущее в рамках братства народов СССР. Вместо насилия — привлекательная утопия. Таким образом происходило символическое дистанцирование от многих ошибок в отношении малых народностей, допущенных прежней властью, а также от колониальных амбиций, что вовсе не означало, что их нет на самом деле, ибо риторика и практика в СССР существенно расходились.  

Журналисты и писатели 1930-х годов четко осознавали предлагаемые правила игры и охотно маскировали советские колониальные интенции антиколониальными клише. Советская власть вернула народу родное название [Панов 1950: 11], — писал, например, И. Панов, прославлявший обновленный Север. Это утверждение верифицируется: власть, действительно, вернула народу название.  Север перерождается. Люди потянулись к свету, к знаниям, к новой творческой жизни [Морозов-Уральский 1932: 9], — убеждал С. Морозов-Уральский. Имеются в виду целенаправленные усилия власти по ликвидации безграмотности, организация Северного института Ленинградского государственного университета, работа по основанию письменности северных народностей и т. д.  Однако для сравнения пассаж из очерков его спутников: Культработа среди остяков, не говоря уж об остякских женщинах, не ведется. На 600 километров в окружности, единственный культурный человек — учительница. Что она может сделать своими силами? [Масальский, Симонов 1989].

Изображая коренные народности Севера, советские авторы даже в травелогах прибегали к идеологической схеме: из «темного прошлого» в «светлое будущее», предполагающее полную включенность северной периферии в советский цивилизационный проект. 

Из рассказа того же пионера Вени Вдовина, заставшего в одном из сел Туруханского района сцену обсуждения проекта новой Конституции: 

Помню, как выступил старик-кет и сказал:

— Новой дорогой жизнь ходить будет. Новый «красный закон» — шибко хороший закон. Бывало, при царе промышляешь зверя и ждешь, когда из Верхне-Имбатска приедут за ним купцы. Те люди водку привезут, пить дают, шкуры берут. Худо мы жили. Теперь другой жизнь пришел в тайгу, хороший жизнь [Мы из Игарки 1987: 121–122]. 

Через год-два здесь будут выстроены многоэтажные дома, клуб, кино, большая больница, большая школа, лаборатория, электростанция. Среди лесистой тундры вырастет большой город, — убежденно перечислял И. Панов [Панов 1950: 12], вовсе не обязательно веривший в утопию (хотя города в это время закладывались и строились), но знавший, что и когда следует писать в тексте, рассчитанном на публикацию в советской прессе.

«Темным прошлым» зачастую объяснялись нелицеприятные стороны быта малых народностей Севера, их привычки, далекие от норм цивилизации. В частности, очерки С. Морозова-Уральского и очерки его спутников наполнены натуралистическими подробностями повседневной жизни остяков. 

Так, внимание авторов останавливается на униженном положении женщины в тундре: 

Остякский быт во всех его проявлениях современной культурой почти не тронут. Остяк остался верен священному сундуку, стоящему на полатях над мужской половиной, в котором хранятся «пупы» (идолы), покрытые дорогими подарками. Законы пупов крепко владеют берегами «тант» (Северной Сосьвы) и снежными вершинами «Нера» (Урала).

Вот один из старых законов: женщина во время родов и месячника не должна находиться в юрте. Если женщина родит в юрте, нужно строить новую, так как старая считается поганою. 

Крепок старый закон, так крепок, что даже Кирилл, комсомолец из Яны-пауля не решился преступить его. Его жена уходит родить в поганый чум… [Масальский, Симонов 1987]; Страшная догадка. Мы попали в «поганую» юрту, — к родильнице, и теперь никто нас не пустит в жилую юрту. <…> Тщетно я пытался объяснить всю нелепость их закона. Тщетно я пытался рассказать ей, в каких условиях родят наши женщины [Морозов-Уральский 1932: 9]. Даже самые приятные в общении остяки безжалостно бьют своих жен: Вот передо мной стоит, как живой, Манькас с добродушным, глуповатым выражением лица. Но этот добродушный человек превращается в разъяренного зверя, когда топчет ногами жену и словно кувалдой бьет по полу ее головой, рвет за волосы, бросает на пол [Там же: 65]. 

Ни С. Морозов-Уральский, ни А. Климов не скрывали настороженного и местами брезгливого отношения к подобного рода традициям и особенностям быта малых народностей. Морозов-Уральский, к примеру, называет некоторые моменты праздника медведя безумием, безумной оргией [Там же: 25]. Он недоумевает даже по поводу фольклора туземцев, лишенного привычной для него ценностной составляющей. Пример тому — опубликованная в его книге сказка про слабоумного брата, который хотел съесть руку покойного отца, а затем варил обед в проруби, за что был бит старшими братьями, после чего пришел на могилу отца жаловаться, и мертвец наделил его недюжинной силой, позволившей отомстить братьям и забрать их жен. Приводя этот текст в очерках, автор артикулирует потенциальную негуманность мира остяков, указывает на отсутствие этической системы координат. Пожалуй, только традиция слагать песни вызывает у Морозова-Уральского одобрение: инородец Койк попадает в Тагил, дивится большому паулю (городу) и на обратном пути, погоняя оленей, поет про славный красный народ, который принесет в тундру много тепла [Там же: 81]. Новый советский фольклор оказывается для писателя предпочтительнее традиционного.

Являясь носителями идеи «внутренней колонизации», советские писатели предлагали читателю не просто образ героя-путешественника, описывающего периферийные территории и внимательно наблюдающего за жизнью аборигенов, но образ миссионера, активиста, обращающего всякого встречного в свою веру. Снова посмотрим на травелог мальчика Вени Вдовина: 

Вдруг я услышал какой-то приглушенный возглас за своей спиной. Я оглянулся. В двух метрах от меня стояло пять мальчиков-кетов. Трое были совсем маленькие, а двое постарше. Самый маленький мальчуган был одет в одни только замшевые штанишки. Когда я обернулся, он задорно показал мне язык. Ребята подошли ко мне, я встал. Долго мы присматривались друг к другу, и вдруг один из мальчиков спросил:

— Ты Ленина знаешь? 

Минуты две я молчал, потому что не ожидал такого вопроса, затем опустился на землю и начал рассказывать им обо всем, что знал сам: о Ленине, о Москве, об Игарке, о самолетах, о трамваях и метро [Мы из Игарки 1932: 122–123]. 

Образы советских миссионеров: комсомольцев и организаторов красных чумов, юртсоветов, первых тузхозов, людей, посильно улучшающих быт малых народностей, борющихся с «пупами» и приучающих выверять мнение по советской газете, — нередки для очерков и рассказов 1930-х годов, посвященных Советскому Северу, однако ребенок, ведущий пропагандистскую деятельность, даже в таком контексте довольно экзотичен, хотя экзотика эта закономерная. Как пишет М. А. Литовская, «со второй половины 1920-х годов советское общество вступило в фазу строительства „реального социализма“, и подрастающему поколению предназначили принимать в этом процессе самое активное участие» [Литовская 2013: 272]. Пример маленького активиста Вени Вдовина — самая яркая реализация идеи миссионерства, востребованного в дискурсах, связанных с народами, населявшими советскую периферию.

Герой книги Морозова-Уральского, третий месяц скитающийся на оленях и собаках по просторам тундры, также действует как принципиальный советский миссионер, отстаивающий веру в социальную справедливость и обучающий всякого, попавшегося на пути правильной жизни. Это касается как быта, так и идеологии. Я вырвал у него бутылку, достал из походной аптеки борную кислоту, научил его, как разводить, и велел раствором мыть глаза, больные трахомой, а лекарство, выданное бурмантовским фельдшером, вынес на улицу и бросил бутылку в ближайшее дерево [Морозов-Уральский 1932: 11]. Или, например, герой убеждает шамана Кирилла, комсомольца, отказаться от шаманства и начать учиться. Политическая грамота и просвещение являются самыми действенными инструментами миссионера.

В свою очередь, реакция туземцев на подобного рода героев и деятельность, осуществляемую ими, также схематизирована: в книгах советских авторов они оказываются благодарными учениками, не всегда осознающими свое невежество, но восторженно принимающими новые правила жизни. Ефимка не любит шамана. Ефим любит умных русских. Ефиму охота учиться, и он не лечится у шамана [Там же]. Все иные туземцы, оказывающие сопротивление колхозам и культурной революции, автоматически попадают в разряд врагов.

Отказ от позиции миссионера в отношении малых народностей Севера в текстах советских писателей был очень редок и показателен. К примеру, очерк А. Климова «По пороше», повествующий о путешествии героя по тунгусскому лесу в компании эвенков-белковщиков, включает в себя элементы травелога, охотничьих нарративов и производственного очерка, где охота подается как одна из отраслей народного хозяйства. Тем не менее советский дискурс в очерке сводится лишь к отдельным упоминаниям Великого Красного Закона в качестве водораздела между «темным прошлым» и «светлым настоящим», в то время как повествование сосредоточивается на длительном процессе охоты: 

Чем дальше от Енисея в глубь тайги на восток, тем гуще и неприступнее леса. Места здесь нехоженые, неезженые, никем не мереные. Урманы. Глушь. По берегам рек разнолесье: кедры, сосны, ели, лиственница, пихтачи, березы, осины растут вперемешку. Дальше от рек, в глубь материка смешанная тайга исчезает. Глухие хвойные леса сурово оберегают вечно зеленую иглистую семью свою от смешения с лиственными. Колючей грудью наступают они на березу, лиственницу и теснят их к открытым водоемам рек, к горам. 

Охотничий аргыш движется сквозь тайгу, пробираясь к заветным, богатым звериным местам. Аргыш проходит мимо хаотических страшных кокор; обходит черные, оголенные, мшистые пуржала выдувных мест; мимо последних следов человека — холодных, черных кострищ; минуя святые жертвенные места эвенков, где вперемешку с деревянными и костяными идолами развешаны белые потрескавшиеся черепа оленей, иссушенные шалыми ветрами и солнцем [Климов 1950: 121].

Традиционный образ туземца-проводника дополняется здесь функционалом следопыта, которому ведомы скрытые от посторонних глаз знаки лесной жизни. В очерке Климова таков не только Бенетося, старый охотник, но и его одиннадцатилетний сын Ялэ, который в условиях тайги оказывается опытнее взрослого героя: Одиннадцатилетний мальчик — уже охотник, к его мнениям прислушиваются старые следопыты звериных жизней, его слово на суглане звучит веско. Возмужалость, опыт, авторитет у жителей Севера приходит не с годами, а с охотой, с промыслом. Охота на зверя показывает мужество, знание тайги и тундры, жизненный опыт. Звериный клык у пояса — доказательство зрелости, силы и смелости [Там же: 104–105]. И это уже не Веня Вдовин, имеющий миссионерский функционал, но не посягающий на авторитет и статус взрослых.

Кроме того, приведенные фрагменты очерка демонстрируют уважительное отношение к традициям туземцев, прямо противоположное ранее отмеченной нами брезгливости носителя идеи «внутренней колонизации». Путешествие здесь предстает не как выезд миссионера из метрополии на периферию, но в качестве архетипического путешествия-открытия, когда герой познает самого себя, в том числе через соприкосновение с «другими», которыми в русской культуре нередко выступали народы Севера [Слезкин 2017]. А. Климов, обращаясь к охотничьим нарративам, практически минует схемы советской риторики и непроизвольно возвращается к антропологическому письму: 

Мы ожидали появления виновника необычайного шума в дремотной тишине тайги. Бенетося быстро отбежал под прикрытие старого кедра. Я последовал его примеру и укрылся за группой сосен с противоположной стороны. А Ялэ, маленький охотник Ялэ, проворно вытащив из санок упругое пальмо, храбро приготовился встретить опасность. Узкие глазенки его прищурились еще больше, и добрый пытливый ребячий взгляд стал холодным, мужественным и жестоким [Климов 1950: 115]. Автор очерка открывает целый мир, мир северной охоты, и эвенки оказываются более органичны в условиях тундры, чем их цивилизованный спутник, не наделенный навыками выживания в лесу и испытывающий по этой причине комплекс неполноценности.

Существование в творческом наследии Климова подобного очерка, столь контрастирующего с доминирующим в 1930-х годах трендом в изображении коренных народностей Севера, говорит о том, что вышедший в относительно свободную от идеологических конструктов зону охотничьей литературы советский автор внезапно обратился к гуманистической традиции русской и — шире — европейской культуры, отказывающейся воспринимать аборигена как дикаря. Это некоторым образом свидетельствует о наличии художественного зрения у советских литераторов второго или третьего ряда.

Результаты исследования. Таким образом, в научный оборот были введены и впервые проанализированы очерки А. Климова, И. Панова, С. Морозова-Уральского и его спутников Н. Г. Масальского и В. А. Симонова, а также травелог мальчика Вени Вдовина, опубликованный в пионерской книге «Мы из Игарки», композиционно и тематически срежиссированной А. Климовым. На примере произведений советских писателей далеко не первого ряда наиболее явными становятся общие тенденции осмысления места малых народностей Урало-Сибирского региона в национальной парадигме СССР, их бытовых и культурных особенностей, моделирования их будущего в рамках концепции «внутренней колонизации».

Выводы. Итак, 1930-е годы — время наиболее активного обращения советского искусства к тематике Севера, принципиального переформатирования ее в тематику Советского Севера. Мобильность писателей и журналистов, связанная с запущенными процессами индустриализации полярных и приполярных территорий СССР, приводит не только к открытию новых географических пространств, скудно или совсем не представленных в литературе, но и к моделированию образов туземцев, уже получивших отражение в предшествующей травеложной традиции. Советские авторы, сориентированные на обслуживание внутриполитических запросов, уходят от антропоцентризма и этнографизма травелогов XIX — начала ХХ в. и активно вживляют в тексты советский дискурс, существенно ограничивающий любые проявления национального. Малые народы за редким исключением предстают в травелогах как часть большого советского народа, они включены в общие процессы освоения / индустриализации / советизации Севера. Писатели 1930-х годов даже в случае активного использования антиколониальной риторики оказываются вынужденными трансляторами идеи «внутренней колонизации» в рамках советской пространственной модели.

Травелоги 1930-х годов демонстрируют существенную редукцию этнографического начала: оптика очерка корректируется идеологическими установками и расхожими схемами. Травелоги превращаются в жанровый гибрид путевых и производственных очерков, вообще-то нередкий для 1930-х, активно вживляющих советский дискурс в любые устойчивые образования.

Примечания

1 Анатолий Матвеевич Климов (1910–1945),  родился в поселке Тирлян недалеко от Белорецка, детство провел в г. Троицке. Работал журналистом, в 1931 г. по комсомольскому призыву поехал осваивать Арктику. В 1935 г. стал одним из авторов книги «Сердце тундры», вышедшей в Омске. В 1938 г. подготовил к печати книгу «Мы из Игарки». В 1937 г. его арестовали, но лагеря удалось избежать. В 1938 г. он вернулся с семьей на Урал, жил у родителей в Троицке. Перегрузки, которые сопровождали деятельность Климова на Севере, и месяцы, проведенные в тюрьме, привели к инвалидности. В 1939 г. он приехал в Свердловск и выступил в облоно с предложением создать из детских сочинений книгу об Урале. Книга увидела свет в 1944 г. В связи с инвалидностью А. М. Климов на фронт не попал.  Он взял на себя обязательство составить третью книгу, написанную детьми, — «В огне народной войны» (другое название «Слушай нас, Родина!»). В книгу должны были войти детские воспоминания о войне, которые он собирал на прифронтовых и освобожденных территориях. Издать эту книгу он не успел из-за болезни. В Челябинске вышла только малая ее часть — «Твои сверстники» (1943). Писатель умер в июне 1945 г. [Писатели Челябинской области 1992: 92–95].

2 Степан Артемьевич Морозов-Уральский (наст. фамилия Морозов) родился в 1896 г. в Вятской губернии. Получил начальное образование. В 1916–1917 гг. состоял в партии анархистов. В 1917–1924 гг. служил в авиации. В конце 1920-х годов поселился в Нижнем Тагиле, где начал публиковаться в газетах в качестве фельетониста. Дебютом писателя в литературе можно назвать рассказ «Ход конем», напечатанный в № 1–2 журнала «Рост» в 1930 г. Активно публиковался вплоть до 1934 г. 25 марта 1938 г. был арестован, 13 мая приговорен к расстрелу и через два дня расстрелян. Реабилитирован в 1956 г. [Екатеринбург литературный 2016: 235].

3 Иван Степанович Панов родился в 1899 г. в деревне Мокино Пермской губернии в семье крестьянина. В 1916 г. экстерном сдал экзамены на звание учителя, работал в земской школе. В 1919 г. добровольцем ушел в Красную Армию. В 1920-е годы работал в военном комиссариате, боролся с бандитизмом, учился в Урало‑Сибирском коммунистическом университете, работал в тобольской газете «Северянин» и в свердловском «Уральском рабочем».  Один из организаторов литературного движения на Урале в 1920-е годы. В 1929–1932 гг. руководил Свердловской, а затем Уральской писательской организацией. Был в нескольких командировках в Заполярье. Собранный материал лег в основу ряда очерков и романа «Урман». Весной 1942 г. добровольно ушел на фронт рядовым саперного полка. Тяжело ранен в бою под Сталинградом. Умер в 1942 г. в госпитале, похоронен в братской могиле [Екатеринбург литературный 2016: 264–265].

© Подлубнова Ю. С., 2017

Власова Е. Г. Маршруты путешествий и особенности формирования образа пространства в уральском травелоге конца XVIII — начала ХХ в. // Лабиринт. 2015. № 1. С. 57–65. 

Екатеринбург литературный: энцикл. сл. Екатеринбург: Кабинетный ученый, 2016. 

Из старых публикаций: от редакции // Тагильский краевед. 1989. № 6. URL: http://historyntagil.ru/kraeved/tk_06_15.htm. 

Капитонова Н. А., Метелева Н. Ф. Климов Анатолий Матвеевич. 2010. URL: http://old.chelreglib.ru:6005/el_izdan/kalend2010/klimov.htm. 

Кларк К. Имперское возвышенное в советской культуре второй половины 1930-х годов / пер. с англ. Н. Мовниной // Нов. лит. обозр. 2009. № 95. URL: http://magazines.russ.ru/nlo/2009/95/kk8.html. 

Климов А. М. Северные рассказы. Челябинск: Челяб. обл. гос. изд-во, 1950. 

Литературный процесс в региональной периодической печати 1830–1930-х гг.: от «Заволжского муравья» к «Уральскому рабочему»: моногр. / под общ. ред. Е. К. Созиной, Т. А. Снигиревой. Екатеринбург: Кабинетный ученый, 2016. 

Литовская М. А. Детский журнал «Делай все сам» (1928–1931) и приоритеты советской индустриализации // Литература Урала: история и современность. Вып. 7. Литература и история — грани единого (к проблеме междисциплинарных связей): в 2 т. Т. 1. Екатеринбург: Изд-во Урал. ун-та, 2013. С. 272–280. 

 Литовская М. А. Колониальная проблематика в творчестве Татьяны Молдановой // Космос Севера. Вып. 4. Екатеринбург: Сред.-Урал. кн. изд-во, 2005. С. 79–92. 

Мартин Т. Империя «положительной деятельности». Нации и национализм в СССР, 1923–1939. М.: РОССПЭН, 2011. 

Масальский Н. Г., Симонов В. А. В стране Манси // Тагильский краевед. 1989. № 6. URL: http://historyntagil.ru/kraeved/tk_06_16.htm. 

Милюгина Е. Г., Строганов М. В. Русская культура в зеркале путешествий. Тверь: Изд-во Твер. гос. ун-та, 2013. 

Морозов-Уральский С. В стране Мань-си. М.; Л.: ГИХЛ, 1932. 

Мы из Игарки / сост. А. М. Климов. Челябинск: Юж.-Урал. кн. изд-во, 1987. 

Объединенный музей писателей Урала. Ф. 8. И. С. Панов. Оп. 1. Д. 21–30. 

Панов В. И. Иван Панов: последние годы жизни (1939–1942 гг.). Екатеринбург: Старт, 2000. 

Панов И. Рассказы и повести. Молотов: Молотовгиз, 1950. 

Писатели Челябинской области: биобиблиогр. справ. Челябинск: Редактор, 1992. 

Русский травелог XVIII–ХХ веков: кол. моногр. Новосибирск: Изд-во Новосиб. гос. пед. ун-та, 2015. 

Слезкин Ю. Арктические зеркала: Россия и малые народы Севера. М.: Нов. лит. обозр., 2017. 

Созина Е. К. Северные нарративы начала ХХ века // Дергачевские чтения-2011. Русская литература: национальное развитие и региональные особенности. Т. 3. Екатеринбург: Изд-во Урал. ун-та, 2012. С. 184–189. 

Созина Е. К. «Целый новый для меня мир»: этнографическая беллетристика К. Д. Носилова в русской литературе рубежа XIX–XX вв. // Quaestio Rossica. 2014. № 2. С. 193–211. 

Тимошенко А. И. Советский опыт мобилизационных решений в освоении Арктики и Северного морского пути в 1930–1950-е гг. // Арктика и Север. 2013. № 13. С. 150–168. 

Эткинд А. М. Внутренняя колонизация: имперский опыт России / пер. с англ. В. Макарова. М.: Нов. лит. обозр, 2013.

Clark K. The imperial sublime in Soviet culture of the second half of the 1930-ies  [Imperskoe vozvyshennoe v sovetskoj kul’ture vtoroj poloviny 1930-h godov] // The New Literary Review [Nov. lit. obozr.]. 2009. No. 95. URL: http://magazines.russ.ru/nlo/2009/95/kk8.html. 

Etkind A. М. Internal Colonization: Russia’s Imperial Experience. Moscow, 2013.

From the old publications: by the editor [Iz staryh publikacij: ot redakcii] // Tagil’s ethnographer [Tagil’skij kraeved]. 1989. No. 6. URL: http://historyntagil.ru/kraeved/tk_06_15.htm. 

Kapitonova N. А., Meteleva N. F. Klimov Anatoly Matveevich [Klimov Anatolij Matveevich]. 2010. URL: http://old.chelreglib.ru:6005/el_izdan/kalend2010/klimov.htm. 

Klimov А. М. The Nothern stories [Severnye rasskazy]. Chelyabinsk, 1950. 

Literary process in regional periodicals, of the 1830–1930-ies: from “The Zavolzhsky Ant” to “The Ural Worker” [Literaturnyj process v regional’noj periodicheskoj pechati 1830–1930-h gg.: ot «Zavolzhskogo muravjya» k «Ural’skomu rabochemu»]. Ekaterinburg, 2016. 

Litovskaya М. А. The children magazine “Do It Yourself” (1928–1931) and priorities of the Soviet industrialization [Detskij zhurnal «Delaj vse sam» (1928–1931) i prioritety sovetskoj industrializacii] // The Literature of Ural: History and Modernity [Literatura Urala: istoriya i sovremennost’]. Vol. 7. Pt 1. Ekaterinburg, 2013. P. 272–280. 

Litovskaya М. А. The colonial problems in the works by Tatiana Moldanova [Kolonial’naya problematika v tvorchestve Tatjyany Moldanovoj] // The Space of North [Kosmos Severa]. Vol. 4. Ekaterinburg, 2005. P. 79–92. 

Martin Т. The Affirmative Action Empire: Nations and Nationalism in the Soviet Union. 1923–1939  [Imperiya «polozhitel’noj deyatel’nosti»: nacii i nacionalizm v SSSR. 1923–1939]. Moscow, 2011. 

Masalsky N. G., Simonov V. А. In the country of mansi [V strane Mansi] // Tagil’s ethnographer [Tagil’skij kraeved]. 1989. No. 6. URL: http://historyntagil.ru/kraeved/tk_06_16.htm. 

Milugina E. G., Stroganov M. V.  Russian culture in the mirror of travels [Russkaya kul’tura v zerkale puteshestvij]. Тver, 2013. 

Morozov-Uralsky S. In the country of mansi [V strane Mansi]. Moscow; Leningrad, 1932. 

Panov I. Stories and novels [Rasskazy i povesti]. Molotov, 1950. 

Panov V. I. Ivan Panov: the last years of his life (1939–1942) [Ivan Panov: poslednie gody zhizni (1939–1942 gg.)]. Ekaterinburg, 2000. 

Russian travelogue XVIII–XX centuries: a col. monogr. [Russkij travelog XVIII–XX vekov]. Novosibirsk, 2015. 

Slezkin Yu. Arctic mirrors: Russia and the Small Peoples of the North [Arkticheskie zerkala: Rossiya i malye narody Severa]. Moscow, 2017. 

Sozina E. K. “A whole new world for me”: the ethnographic fiction by K. D. Nosilov in Russian literature abroad XIX–XX centuries [«Celyj novyj dlya menya mir»: ehtnograficheskaya belletristika K. D. Nosilova v russkoj literature rubezha XIX–XX vv.] // Quaestio Rossica. 2014. No. 2. P. 193–211. 

Sozina E. K. Northern narratives of the early XX century [Severnye narrativy nachala XX veka] // The Dergachevsky conference-2011. Russian literature: the national development and regional particularities [Dergachevskie chteniya-2011. Russkaya literatura: nacional’noe razvitie i regional’ye osobennosti]. Vol. 3. Ekaterinburg, 2012. P. 184–189. 

The literary Ekaterinburg: encycl. dictionary [Ekaterinburg literaturnyj: ehncikl. slovar’]. Ekaterinburg, 2016. 

The United museum of the Urals writers. Fund 8. I. S. Panov. Shed. 1. Vol. 21–30. 

Timoshenko А. I. The Soviet experience of mobilization solutions for Arctic exploration and the Northern Sea Route in the 1930–1950-ies [Sovetskij opyt mobilizacionnyh reshenij v osvoenii Arktiki i Severnogo morskogo puti v 1930–1950-e gg.] // Arctic and North [Arktika i Sever]. 2013. No. 13. P. 150–168. 

Vlasova Е. G. Routes of travel and features of the formation of space image in the Ural travelogue of the late XVIII — early XX century [Marshruty puteshestvij i osobennosti formirovanija obraza prostranstva v ural’skom traveloge kontsa XVIII — nachala ХХ v.] // Labyrinth. 2015. No. 1. P. 57–65. 

We are from Igarka [My iz Igarki]. Chelyabinsk, 1987. 

Writers of Chelyabinsk Region: bio-bibliographical reference book [Pisateli Chelyabinskoj oblasti: biobibliogr. sprav.]. Chelyabinsk, 1992.