Пятница, Март 22Институт «Высшая школа журналистики и массовых коммуникаций» СПбГУ

НАРОДЫ СЕВЕРА В ТРАВЕЛОГАХ УРАЛЬСКИХ ПИСАТЕЛЕЙ 1930-Х ГОДОВ

Статья посвящена травелогам 1930-х годов: очеркам и рассказам советских писателей и журналистов — А. Климова, С. Морозова-Уральского, И. Панова и др., побывавших в районах Севера и описавших быт и нравы малых народностей Урала и Сибири. Советские создатели травелогов ориентируются на обслуживание внутриполитических запросов и уходят от антропоцентризма и этнографизма этнической беллетристики XIX — начала ХХ в. Они активно вживляют в свои тексты советский дискурс, существенно ограничивающий любые проявления национального. Малые народы, за редким исключением, предстают в травелогах 1930-х годов как часть большого советского народа, они включены в общие процессы советизации Севера. Писатели 1930-х даже в случае активного использования антиколониальной риторики оказываются вынужденными трансляторами идеи «внутренней колонизации» в рамках советской пространственной модели.

THE PEOPLES OF THE NORTH IN THE URAL WRITES᾿ OF 1930S TRAVELOGUES 

The article is concerned with travelogues of the 1930s: essays and stories of soviet writers and journalists such as A. Klimov, S Morozov-Uralsky, I. Panov and others who visited the North of USSR and described the life and customs of indigenous peoples of Ural and Siberia. Soviet writers were guided by domestic political requests and reduced anthropocentrism and ethnographism of travelogues of the XIX — early XX centuries. They actively involved Soviet discourse limiting any manifestations of national identity in texts. Indigenous people appeared in travelogues of the 1930ies as the part of great Soviet people, they were included in the general processes of the Sovietization of the North of USSR. Writers of the 1930s often used anti-colonial rhetoric, but they were the real translators of the idea of “internal colonization” in the Soviet space model.

Юлия Сергеевна Подлубнова, научный сотрудник сектора истории литературы Института истории и археологии Уральского отделения Российской академии наук; заведующий музеем «Литературная жизнь Урала ХХ века» Объединенного музея писателей Урала

E-mail: tristia@yandex.ru

Yulia Sergeevna Podlubnova, Research Fellow of History of the Literature Sector of Institute for History and Archaeology at Ural Branch of  RAS; Director of the Museum “Literary Life of the Ural of XX Century” at The United Museum of Ural Writers

E-mail: tristia@yandex.ru

Подлубнова Ю. С. Народы севера в травелогах уральских писателей 1930-х годов // Медиалингвистика. 2017. № 3 (18). С. 77–89. URL: https://medialing.ru/narody-severa-v-travelogah-uralskih-pisatelej-1930-h-godov/ (дата обращения: 22.03.2019).

Podlubnova Ju. S. The peoples of the North in the Ural writes᾿ of 1930s travelogues. Media Linguistics, 2017, No. 3 (18), pp. 77–89. Available at: https://medialing.ru/narody-severa-v-travelogah-uralskih-pisatelej-1930-h-godov/ (accessed: 22.03.2019). (In Russian)

УДК 821.511.1 
ББК 83.3(2Рос) 
ГРНТИ 17.09.91 
КОД ВАК 10.01.01

Ста­тья выпол­не­на в рус­ле про­грам­мы фун­да­мен­таль­ных иссле­до­ва­ний УрО РАН «Фор­ми­ро­ва­ние наци­о­наль­ных худо­же­ствен­ных систем перм­ских лите­ра­тур в соци­о­куль­тур­ном ланд­шаф­те Рос­сии кон­ца XIX — пер­вой поло­ви­ны XX века»

Поста­нов­ка про­бле­мы. 1930-е годы — вре­мя актив­но­го обра­ще­ния совет­ско­го искус­ства к тема­ти­ке Севе­ра, моде­ли­ро­ва­ния обра­за малых народ­но­стей, насе­ля­ю­щих поляр­ные и при­по­ляр­ные тер­ри­то­рии СССР. Это вре­мя анти­ко­ло­ни­аль­ной рито­ри­ки на уровне госу­дар­ства и раз­но­об­раз­ных дей­ствий по вклю­че­нию корен­но­го насе­ле­ния Севе­ра в уни­вер­саль­ную струк­ту­ру совет­ской наци­о­наль­ной мат­ри­цы, вре­мя «внут­рен­ней коло­ни­за­ции», если сле­до­вать кон­цеп­ции А. М. Эткин­да [Эткинд 2013]. Како­ва спе­ци­фи­ка изоб­ра­же­ния корен­ных наро­дов Ура­ла и Сиби­ри в текстах совет­ских писа­те­лей и жур­на­ли­стов, выпол­няв­ших госу­дар­ствен­ный заказ? Есть ли прин­ци­пи­аль­ное рас­хож­де­ние тра­ве­ло­гов 1930-х годов, обра­щав­ших­ся к обра­зам ино­род­цев, с пред­ше­ству­ю­щей этно­гра­фи­че­ской тра­ди­ци­ей?

Исто­рия вопро­са. Сто­ит напом­нить, что отнюдь не совет­ские авто­ры были пер­во­про­ход­ца­ми и опи­са­те­ля­ми земель Ура­ло-Сибир­ско­го края и народ­но­стей, про­жи­ва­ю­щих на этих тер­ри­то­ри­ях. Еще со вре­мен фор­ми­ро­ва­ния госу­дар­ствен­но­сти Рос­сий­ская импе­рия была наце­ле­на на гео­куль­тур­ную экс­пан­сию. В лите­ра­ту­ре гео­куль­тур­ный экс­пан­си­о­низм стал осо­бен­но актуа­лен на рубе­же ХIХ и ХХ вв. Как пишет Е. К. Сози­на, «Сереб­ря­ный век зано­во откры­вал для куль­тур­но­го осво­е­ния мно­гие реги­о­ны мира и Рос­сий­ской импе­рии. Имен­но в этот пери­од в рус­ской куль­ту­ре оформ­ля­ет­ся своя мифо­по­э­ти­ка и этно­то­пи­ка Севе­ра, уже не свя­зан­но­го с Север­ной сто­ли­цей — Петер­бур­гом (как пре­иму­ще­ствен­но было в поэ­зии ХVIII–XIX вв.), и про­ис­хо­дит это бла­го­да­ря, глав­ным обра­зом, запис­кам путе­ше­ствен­ни­ков…» [Сози­на 2012: 184]. Такие писа­те­ли, как М. При­швин, К. Жаков, К. Носи­лов, П. Инфан­тьев, внес­ли зна­чи­тель­ный вклад в созда­ние обра­за Севе­ра, опи­са­ние народ­но­стей, насе­ля­ю­щих его. 

Совре­мен­ные иссле­до­ва­те­ли так­же не раз обра­ща­лись к обра­зу ино­род­ца, пони­мая его как «дру­го­го», отра­жен­но­го в «зер­ка­ле куль­ту­ры», сосе­да, дан­ни­ка, долж­ни­ка [Слез­кин 2017]. На при­ме­ре лите­ра­тур­ных про­из­ве­де­ний выяв­ля­ли коло­ни­аль­ную про­бле­ма­ти­ку в текстах, посвя­щен­ных малым народ­но­стям [Литов­ская 2005]. Обо­зна­ча­ли спе­ци­фи­ку этно­гра­фи­че­ской бел­ле­три­сти­ки писа­те­лей, отправ­ляв­ших­ся в путе­ше­ствие на Север [Сози­на 2014]. 

Насто­я­щее иссле­до­ва­ние пред­став­ля­ет собой соци­о­куль­тур­ный и худо­же­ствен­ный ана­лиз лите­ра­тур­но­го мате­ри­а­ла. Его мето­ди­ку, стро­я­щу­ю­ся в куль­ту­ро­ло­ги­че­ском плане на при­ме­не­нии идеи «внут­рен­ней коло­ни­за­ции» [Эткинд 2013], во мно­гом опре­де­ли­ли рабо­ты Е. К. Сози­ной и М. А. Литов­ской. Кро­ме того, обра­ща­ясь к тра­ве­ло­гу, мы опи­ра­ем­ся на рабо­ты, широ­ко пред­став­ля­ю­щие путе­ше­ствия в зер­ка­ле куль­тур­ных отра­же­ний [Милю­ги­на, Стро­га­нов 2013; Рус­ский тра­ве­лог… 2015] и самые раз­ные тра­ди­ции жан­ра [Рус­ский тра­ве­лог… 2015], в том чис­ле ураль­ский тра­ве­лог [Вла­со­ва 2015] и север­ные нар­ра­ти­вы [Сози­на 2012].

Мате­ри­а­лы иссле­до­ва­ния. Инте­рес жур­на­ли­стов и писа­те­лей 1930-х годов к малым народ­но­стям Ура­ла и Сиби­ри был свя­зан с гло­баль­ны­ми про­цес­са­ми, шед­ши­ми в СССР, в част­но­сти, с про­мыш­лен­ным осво­е­ни­ем рай­о­нов Край­не­го Севе­ра, бога­тых при­род­ны­ми ресур­са­ми и име­ю­щи­ми стра­те­ги­че­ское зна­че­ние. «Осво­е­ние Арк­ти­ки и Север­но­го мор­ско­го пути совет­ским пра­ви­тель­ством с само­го нача­ла пред­став­ля­лось в каче­стве важ­ней­шей зада­чи, реше­ние кото­рой было необ­хо­ди­мо для раз­ви­тия эко­но­ми­ки стра­ны и укреп­ле­ния воен­но-стра­те­ги­че­ско­го поло­же­ния госу­дар­ства на север­ных гра­ни­цах. Про­бле­мы хозяй­ствен­но­го раз­ви­тия север­ных тер­ри­то­рий рас­смат­ри­ва­лись в свя­зи с под­го­тов­кой пла­нов инду­стри­а­ли­за­ции СССР. На I Все­со­юз­ной кон­фе­рен­ции по раз­ме­ще­нию про­из­во­ди­тель­ных сил, кото­рая про­хо­ди­ла в Москве осе­нью 1932 г., пред­се­да­тель Гос­пла­на СССР В. И. Меж­ла­ук ска­зал, что госу­дар­ство при­да­ет боль­шое зна­че­ние реше­нию про­блем Севе­ра и „уже гото­во насту­пать по все­му фрон­ту“» [Тимо­шен­ко 2013: 150]. Во Вто­рой пяти­лет­ний план раз­ви­тия народ­но­го хозяй­ства СССР был вклю­чен раз­дел «Осво­е­ние Арк­ти­ки», где было заяв­ле­но о широ­ком изу­че­нии и про­мыш­лен­ном исполь­зо­ва­нии запо­ляр­ных рай­о­нов Совет­ско­го Сою­за. Про­бле­ма инду­стри­а­ли­за­ции Севе­ра сто­я­ла на повест­ке дня в тече­ние всех 1930-х годов: осва­и­вал­ся Север­ный мор­ской путь, стро­и­лись Игар­ка и Мага­дан, воз­во­дил­ся Нориль­ский гор­но-метал­лур­ги­че­ский ком­би­нат, рабо­тал целый ряд раз­ве­ды­ва­тель­ных и про­мыш­лен­ных экс­пе­ди­ций.

Поли­ти­че­ский и эко­но­ми­че­ский экс­пан­си­о­низм как выбран­ный для стра­ны курс про­яв­лял­ся в пере­рас­пре­де­ле­нии на Север люд­ских пото­ков; поляр­ни­ки: уче­ные, спе­ци­а­ли­сты раз­лич­но­го про­фи­ля, лет­чи­ки, моря­ки, рабо­чие — неиз­мен­но ста­но­ви­лись геро­я­ми эпо­хи. Как отме­ча­ет К. Кларк, «хотя поляр­ни­ки фак­ти­че­ски зани­ма­лись науч­ны­ми изме­ре­ни­я­ми, рас­сказ об их рабо­те пере­во­дит­ся на язык рито­ри­ки воз­вы­шен­но­го и неиз­ме­ри­мо­го. Изу­че­ние оке­а­на экс­пе­ди­ци­ей Папа­ни­на ока­за­лось свя­за­но с эпи­сте­мо­ло­ги­ей выс­ше­го поряд­ка и пара­мет­ра­ми воз­вы­шен­но­го (в силу необы­чай­ной глу­би­ны), а так­же с овла­де­ни­ем тер­ри­то­ри­ей и гос­под­ством над физи­че­ски­ми ресур­са­ми» [Кларк 2009]. Рабо­та в усло­ви­ях Край­не­го Севе­ра в соци­аль­ной рито­ри­ке рас­це­ни­ва­лась как геро­и­че­ская и жерт­вен­ная и одно­вре­мен­но пре­дель­но полез­ная для всей стра­ны. 

Искус­ство 1930-х годов вслед за офи­ци­аль­ной прес­сой пре­воз­но­си­ло муже­ство и храб­рость поко­ри­те­лей «Арк­ти­че­ской Саха­ры» — вспом­ним, насколь­ко попу­ляр­ны были кино­лен­та «Семе­ро сме­лых» (1936) С. Гера­си­мо­ва и роман «Два капи­та­на» (1938–1944) В. Каве­ри­на. Неред­ки­ми были и поезд­ки лите­ра­то­ров в север­ные рай­о­ны СССР.

Совет­ские писа­те­ли попа­да­ли на Север по-раз­но­му. Так, ураль­ский писа­тель и жур­на­лист А. Кли­мов1 отклик­нул­ся на при­зыв ЦК ВЛКСМ при­нять уча­стие в осво­е­нии Арк­ти­ки в 1931 г. В Арк­ти­ке он «делал все, что пору­ча­ли: орга­ни­зо­вы­вал пер­вые наци­о­наль­ные сове­ты, орга­ни­зо­вы­вал кол­хо­зы. Был редак­то­ром газет по лов­ле рыбы в море. Летал вме­сте с Моло­ко­вым, Водо­пья­но­вым, Голо­ви­ным, Алек­се­е­вым на пер­вых авиа­трас­сах Севе­ра» [Капи­то­но­ва, Мете­ле­ва]. На оле­ньих упряж­ках и на соба­ках А. Кли­мов про­ехал по Запо­ля­рью, рабо­тал в Сале­хар­де, Нориль­ске, Игар­ке, Бере­зо­ве, на Дик­соне и Новой Зем­ле. Его наблю­де­ния лег­ли в осно­ву очер­ков и рас­ска­зов, кото­рые охот­но пуб­ли­ко­ва­ла реги­о­наль­ная и цен­траль­ная прес­са. В 1934 г. его утвер­ди­ли кор­ре­спон­ден­том «Прав­ды» по Ямаль­ско­му окру­гу, а в 1935 г. он напе­ча­тал избран­ное в кни­ге «Серд­це тунд­ры», вышед­шей в Омске.

Дру­гой ураль­ский писа­тель С. Моро­зов-Ураль­ский2, если верить инфор­ма­ции, при­ве­ден­ной в аль­ма­на­хе «Тагиль­ский кра­е­вед», в 1930 г. вме­сте с тагиль­ча­на­ми Н. Г. Масаль­ским и В. А. Симо­но­вым и псом-мед­ве­жат­ни­ком по клич­ке Фун­тик отпра­вил­ся на Север по соб­ствен­но­му почи­ну. «Путе­ше­ствию на Север нуж­на была под­го­тов­ка. Масаль­ский съез­дил в Сверд­ловск, в отде­ле­ние Коми­те­та Севе­ра. Там посо­ве­то­ва­ли вести запи­си об уви­ден­ном и соби­рать этно­гра­фи­че­ский мате­ри­ал. Ниж­не­та­гиль­ский окруж­ной совет проф­со­ю­зов дал на доро­гу 1000 руб­лей, Союз охот­ни­ков — порох, дробь и дру­гие при­па­сы для ружей: у Моро­зо­ва было одно­стволь­ное охот­ни­чье ружье, у Масаль­ско­го — дву­ствол­ка. Оса­виа­хим выде­лил вин­тов­ку с патро­на­ми, а радио­узел — доволь­но гро­мозд­кий радио­при­ем­ник…» [Из ста­рых пуб­ли­ка­ций 1989]. В нача­ле апре­ля путе­ше­ствен­ни­ки дое­ха­ли на поез­де до Надеж­дин­ска (ныне Серов), даль­ше по узко­ко­лей­ке — до посел­ка лесо­ру­бов, где взя­ли лоша­дей и опра­ви­лись в Бур­ман­то­во, ста­но­ви­ще остя­ков, отку­да и нача­ли вести свои запи­си. Все трое оза­гла­ви­ли свои очер­ки «В стране Ман­си», одна­ко Масаль­ский и Симо­нов напи­са­ли не очень боль­шие по объ­е­му тек­сты (их мате­ри­а­лы опуб­ли­ко­вал жур­нал «Ураль­ский охот­ник» в номе­рах за сен­тябрь и октябрь — ноябрь 1930 г.), а уже имев­ший пуб­ли­ка­ции в реги­о­наль­ной прес­се С. Моро­зов-Ураль­ский, напе­ча­тав­шись по резуль­та­там поезд­ки в сверд­лов­ском жур­на­ле «Рост» (1930, № 7–8), выпу­стил пол­но­цен­ную кни­гу в ГИХ­Ле. 

Нако­нец, еще один ураль­ский писа­тель И. Панов3 был про­сто одер­жим Севе­ром. Он не раз выез­жал в экс­пе­ди­ции и коман­ди­ров­ки на север Ура­ла и Сиби­ри. Из архив­ных мате­ри­а­лов извест­но, что в 1928 г. он при­со­еди­нил­ся к экс­пе­ди­ции, отпра­вив­шей­ся из Тоболь­ска [Объ­един. музей писа­те­лей Ура­ла: д. 30], в 1932 г. поехал в твор­че­скую коман­ди­ров­ку от «Ура­ло­хот­со­ю­за» в Остя­ко-Вогуль­ский и Яма­ло-Гыда­ям­ский окру­га с целью сбо­ра мате­ри­а­лов для жур­на­ла «Ураль­ский охот­ник» [Там же: д. 29, л. 74], в 1937 г. — в еще одну твор­че­скую коман­ди­ров­ку от Сою­за писа­те­лей СССР [Там же: д. 29, л. 77], в 1939 г. рабо­тал на пла­ву­чей базе экс­пе­ди­ции «Совет­ский Север» [Там же: д. 28, л. 14]. О поезд­ке 1939 г. сохра­ни­лось неко­то­рое коли­че­ство архив­ных мате­ри­а­лов. Из авто­био­гра­фии 1941 г.: «В янва­ре 1939 года уехал на Обский Север закан­чи­вать роман о рядо­вых геро­ях Севе­ра и вер­нул­ся отту­да 26 мая 1940 года. Кро­ме рабо­ты над рома­ном я редак­ти­ро­вал бас­сей­но­вую газе­ту Полит­от­де­ла Обл­го­с­ры­б­т­ре­ста „Север­ный рыбак“, читал лек­ции по исто­рии пар­тии, участ­во­вал в Тоболь­ской газе­те „Тоболь­ская прав­да“» [Там же: д. 21, л. 3]. Из вос­по­ми­на­ний сына писа­те­ля: «Суточ­ных отцу на Севе­ре явно не хва­та­ло, пото­му он согла­сил­ся с пред­ло­же­ни­ем полит­управ­ле­ния Ниж­не­об­ско­го паро­ход­ства Нар­ко­ма­та пище­вой про­мыш­лен­но­сти и Омско­го обко­ма пар­тии воз­гла­вить пла­ву­чую куль­тур­ную базу, пред­на­зна­чен­ную для обслу­жи­ва­ния рыб­за­во­дов и рыбац­ких посел­ков, рас­по­ло­жен­ных вдоль Оби до ее впа­де­ния в Ледо­ви­тый оке­ан. <…> Он про­во­дил лек­ции о меж­ду­на­род­ном поло­же­нии, рабо­тал в „Тоболь­ской прав­де“, ездил по мест­ным кол­хо­зам и стой­би­щам. Аги­та­тор, про­па­ган­дист, отец про­во­дил разъ­яс­ни­тель­ную рабо­ту с мест­ным насе­ле­ни­ем по пере­жит­кам пле­мен­но­го быта. Лоша­ди, оле­ни, само­лет Обь­тре­ста — вот в те дни сред­ства его пере­ме­ще­ния» [Панов 2000: 34]. И. С. Панов создал целый ряд ста­тей и очер­ков, посвя­щен­ных про­блем Севе­ра, роман «Урман», оста­лись так­же фраг­мен­ты неза­кон­чен­но­го рома­на «В пес­цо­вой пустыне».

Мобиль­ность писа­те­лей, не задер­жи­ва­ю­щих­ся, как пра­ви­ло, в какой-либо одной мест­но­сти, подви­га­ла их к фик­са­ции дорож­ных наблю­де­ний и впе­чат­ле­ний. Тра­ве­ло­ги или тек­сты, близ­кие к ним по сво­им струк­тур­но-содер­жа­тель­ным харак­те­ри­сти­кам, не ред­кость в их твор­че­ском насле­дии. Так, свое­об­раз­ным тра­ве­ло­гом явля­ет­ся очерк И. Пано­ва «Пись­мо из Нады­ма» (1933); сквоз­ным сюже­том кни­ги «В стране Мань-си» (1932) С. Моро­зо­ва-Ураль­ско­го ста­ло путе­ше­ствие героя по тер­ри­то­ри­ям тузем­цев; эле­мен­ты дорож­ных дис­кур­сов най­дем в пио­нер­ской кни­ге «Мы из Игар­ки» (1938), состав­лен­ной А. Кли­мо­вым. Кро­ме того, перу Кли­мо­ва при­над­ле­жит очерк «По поро­ше» (1939), опи­сы­ва­ю­щий дли­тель­ное путе­ше­ствие по север­но­му лесу с охот­ни­ка­ми-бел­ков­щи­ка­ми. 

Ана­лиз мате­ри­а­ла. Пока­за­тель­но, что чем более худо­же­ствен­ным были про­из­ве­де­ния авто­ров-путе­ше­ствен­ни­ков, тем менее в них была выра­же­на сама струк­ту­ра тра­ве­ло­га. Напри­мер, нет ника­кой воз­мож­но­сти нари­со­вать схе­му пере­ме­ще­ний героя в тундре по кни­ге С. Моро­зо­ва-Ураль­ско­го. Для срав­не­ния, спут­ни­ки Моро­зо­ва-Ураль­ско­го, не имев­шие писа­тель­ских амби­ций, лишь доку­мен­ти­ро­вав­шие путе­ше­ствие, очень чет­ко обо­зна­чи­ли дви­же­ние от Бур­ман­то­во к Север­ной Сось­ве, посел­ку Усть-Маньи, Саран­па­у­лю, селу Няк­сим­во­лю, горе Тел-Поз-Из (где Моро­зов-Ураль­ский их поки­нул, посколь­ку его жда­ла бере­мен­ная жена), а затем отпра­ви­лись по реч­но­му пути Бере­зов — Тобольск — Тюмень. Содер­жа­ни­ем их очер­ков ста­ли непо­сред­ствен­но дорож­ные впе­чат­ле­ния: 

По доро­ге мы часто выле­за­ем из саней, что­бы согреть­ся, и идем по насту, кото­рый сво­бод­но дер­жит чело­ве­ка.

Доро­га почти все вре­мя идет по боло­ту, порос­ше­му мел­ким сос­ня­ком — каран­даш­ни­ком. Пере­се­ка­ем очень мно­го сле­дов: куро­па­ток, заячьих, бели­чьих и двух недав­но про­шед­ших росо­мах.

Про­ехав око­ло 30 кило­мет­ров, дела­ем при­вал на реке Сось­ве [Масаль­ский, Симо­нов 1989]. 

В кни­ге С. Моро­зо­ва-Ураль­ско­го дорож­ных впе­чат­ле­ний крайне мало, его не очень инте­ре­су­ет наблю­да­е­мый ланд­шафт, не воз­ни­ка­ет жела­ния рас­ска­зать об осо­бен­но­стях само­го путе­ше­ствия. На пер­вый план зако­но­мер­но выхо­дят про­цес­сы сове­ти­за­ции реги­о­на.

Дру­гие писа­те­ли 1930-х годов, коман­ди­ро­ван­ные на Север и высту­пав­шие в каче­стве инстру­мен­тов про­ве­де­ния внут­рен­ней поли­ти­ки вла­сти, так­же вжив­ля­ли совет­ский дис­курс в тек­сты любых жан­ров. Тра­ве­ло­ги в таком слу­чае зача­стую пре­вра­ща­лись в гибрид путе­вых и про­из­вод­ствен­ных очер­ков. Созда­ние мощ­но­го соци­а­ли­сти­че­ско­го хозяй­ства… вопрос, за реше­ние кото­ро­го взя­лись мас­сы, и им надо в этом реши­тель­но помочь [Моро­зов-Ураль­ский 1932: 66], — убеж­ден­но закан­чи­вал свой очерк о рыбо­ло­вец­ком кол­хо­зе «Заря сове­тов» С. Моро­зов-Ураль­ский, дву­мя абза­ца­ми ранее запе­чат­лев­ший кар­ти­ну: груп­па гряз­ных, обо­рван­ных тузем­цев, как мило­сти, про­сит шко­лы и уче­бы [Там же].

Направ­ле­ние путе­ше­ствия, как пишет Е. Г. Вла­со­ва, наблю­да­ю­щая за дорож­ной лите­ра­ту­рой Пер­ми нача­ла ХХ в., опре­де­ля­ло выбор пер­со­на­жей для про­из­ве­де­ний: «Клю­че­вы­ми геро­я­ми север­ных путе­ше­ствий ста­но­вят­ся коми-пер­мя­ки, чаще явлен­ные в обра­зе ямщи­ков и про­вод­ни­ков…» [Лите­ра­тур­ный про­цесс… 2016: 157]. Это заме­ча­ние спра­вед­ли­во и для совет­ско­го вре­ме­ни. На севе­ре Сиби­ри и ураль­ских тер­ри­то­рий писа­те­лей и жур­на­ли­стов 1930-х годов неиз­беж­но ожи­да­ли встре­чи с корен­ным насе­ле­ни­ем. В этой свя­зи систе­ма пер­со­на­жей в очер­ках и рас­ска­зах совет­ских авто­ров, увле­чен­ных Севе­ром, при­об­ре­та­ла яркий наци­о­наль­ный коло­рит: хан­ты, ман­си, нен­цы, эвен­ки, кеты и дру­гие малые народ­но­сти ока­зы­ва­лись в цен­тре вни­ма­ния путе­ше­ствен­ни­ков. Преж­нее назва­ние Сале-Хар­да — Обдорск. Ста­рый Обдорск умер так же, как умер­ло пре­зри­тель­ное назва­ние — само­ед. Сей­час нет само­едов — есть нен­цы. Не ста­ло остя­ков — есть хантэ, нет вогу­лов — есть ман­си [Панов 1950: 11], — писал И. Панов в «Пись­ме из Нады­ма». Или здесь же: Вот Павел Тай­бо­ри, ненец — стар­ший пас­тух вто­ро­го ста­да. В его чуме с желез­ной печ­кой, с дос­ка­ми, начи­щен­ны­ми до жел­тиз­ны, чисто как в боль­ни­це. Тай­бо­ри не сде­ла­ет ни одно­го лиш­не­го пере­го­на. Он нико­му не раз­ре­шит без надоб­но­сти бес­по­ко­ить ста­до. Тай­бо­ри пять­де­сят лет, но он учит­ся гра­мо­те и выпол­ня­ет пар­тий­ную рабо­ту [Там же: 14].

Посколь­ку удель­ный вес пер­со­на­жей-ино­род­цев в текстах совет­ских авто­ров, иссле­до­вав­ших Север, был пре­дель­но высок, тузем­цы здесь уже не мог­ли быть огра­ни­че­ны лишь роля­ми ямщи­ков и про­вод­ни­ков. Зада­ча писа­те­лей 1930-х годов состо­я­ла в пред­став­ле­нии малых народ­но­стей как части боль­шо­го совет­ско­го наро­да: ино­род­цы пред­ста­ва­ли как кол­хоз­ни­ки, ком­со­моль­цы, удар­ни­ки тру­да и даже потен­ци­аль­ные ленин­град­ские сту­ден­ты. 

Марик Сенг, Сель­мин Андрей, Янгай­ко Тер, Чупров Алек­сей, Хан­тан­зеев Терен­тий, Ясо­вой Серо­тет­то, Око­тет­то Мар­тим, Туси­да Вера — все они ком­со­моль­цы. С эти­ми людь­ми мож­но стро­ить сов­хоз [Там же: 15]; Тунд­ра, побе­ре­жье суро­вых холод­ных ледя­ных морей, изме­ня­ет­ся. Рас­тет там из года в год соци­а­ли­сти­че­ское стро­и­тель­ство, и шага­ет через мно­гие века быв­ший дикарь-кочев­ник — ныне сын еди­ной тру­до­вой семьи наро­дов нашей вели­кой Роди­ны [Кли­мов 1950: 97] (рас­сказ «Ядко из рода Сего­ев»). 

Не сек­рет, что подоб­ное отно­ше­ние писа­те­лей к малым народ­но­стям Севе­ра было обу­слов­ле­но общей наци­о­наль­ной и гео­куль­тур­ной пара­диг­мой СССР, закреп­лен­ной Кон­сти­ту­ци­ей 1936 г., кото­рая дава­ла пра­во наро­дам на куль­тур­ную иден­тич­ность (исполь­зо­ва­ние наци­о­наль­ных язы­ков), но при этом вклю­ча­ла их в общее брат­ство наро­дов, где все рав­ны и уни­фи­ци­ро­ва­ны. Наци­о­наль­ное в рито­ри­ке 1930-х годов проч­но свя­зы­ва­лось с совет­ским и после­до­ва­тель­но встра­и­ва­лось в уни­вер­саль­ную мат­ри­цу моно­эт­ни­че­ско­го госу­дар­ства, где основ­ным этно­сом ста­но­вил­ся совет­ский народ [Мар­тин 2011]. В рам­ках этой кон­цеп­ции наци­о­наль­ные осо­бен­но­сти наро­дов СССР пред­ста­ва­ли, ско­рее, как пре­одо­ле­ва­е­мая дан­ность. 

В этой свя­зи перед совет­ски­ми писа­те­ля­ми, осва­и­вав­ши­ми тему Севе­ра, сто­я­ли зада­чи не столь­ко этно­гра­фи­че­ско­го, сколь­ко инте­гра­ци­он­но­го харак­те­ра: акку­рат­ное вклю­че­ние наци­о­наль­ной спе­ци­фи­ки корен­ных народ­но­стей в общую совет­скую пара­диг­му. Мало кто из пишу­щих путе­ше­ствен­ни­ков деталь­но раз­би­рал­ся в осо­бен­но­стях быта тузем­цев, выде­лял их пле­мен­ные отли­чия — такое зна­ние демон­стри­ру­ет раз­ве что маль­чик Веня Вдо­вин (кни­га «Мы из Игар­ки»), отпра­вив­ший­ся с отцом в поезд­ку по Туру­хан­ско­му рай­о­ну: 

За фак­то­ри­ей Чер­ный Ост­ров начал­ся край эвен­ков. Эвен­ки — охот­ни­ки и оле­не­во­ды. Отли­ча­ют­ся они от кетов Под­ка­мен­ной Тун­гус­ки преж­де все­го тем, что раз­во­дят оле­ней. На соба­ках эвен­ки не ездят. Оде­ва­ют­ся они луч­ше, чем кеты, наряд­нее, любят укра­шать одеж­ду бисе­ром [Мы из Игар­ки 1987: 124]. 

Дет­ский взгляд, не столь поли­ти­зи­ро­ван­ный, как у взрос­лых, более вни­ма­те­лен к дета­лям, в то вре­мя как совет­ские писа­те­ли и жур­на­ли­сты в сво­их текстах, как пра­ви­ло, не осо­бен­но раз­би­ра­лись в том, с пред­ста­ви­те­ля­ми какой кон­крет­ной народ­но­сти им дове­лось повстре­чать­ся: ман­си, хан­ты, само­еды, зыряне, нен­цы, эвен­ки, кеты и т. д., — за общим им не было необ­хо­ди­мо­сти видеть част­ное. Не уди­ви­тель­но, что або­ри­ге­ны Севе­ра в тра­ве­ло­гах 1930-х годов неред­ко пред­ста­ва­ли лишен­ны­ми этни­че­ско­го коло­ри­та совет­ски­ми граж­да­на­ми: 

Вон каков Алек­сей, заве­ду­ю­щей шор­ной мастер­ской. Он пер­вый из тузем­цев назвал сво­е­го сына по-совет­ски — Май.

А Ямзин Федор? Днем он сидит за сто­лом заме­сти­те­ля дирек­то­ра. Ночи про­во­дит над бук­ва­рем и таб­ли­цей умно­же­ния. Теперь он ходит по пятам за мной и про­сит об одном: 

— Слу­шай, сек­ре­тарь пар­тии, отпу­сти в Сверд­ловск, учить­ся надо [Панов 1950: 14–15]. 

Совет­ские писа­те­ли име­ли воз­мож­ность уна­сле­до­вать антро­по­ло­ги­че­ский под­ход и уже сло­жив­ши­е­ся бел­ле­три­сти­че­ские тра­ди­ции, раз­вить их и допол­нить новым мате­ри­а­лом, одна­ко насле­до­ва­ние про­ис­хо­ди­ло лишь частич­но и весь­ма спе­ци­фи­че­ским обра­зом. Отка­зы­ва­ясь от фик­са­ции этно­гра­фи­че­ских осо­бен­но­стей жите­лей Севе­ра, зача­стую игно­ри­руя про­яв­ле­ния наци­о­наль­ной иден­тич­но­сти, писа­те­ли 1930-х годов ухо­ди­ли от антро­по­цен­три­че­ских дис­кур­сов и кон­вен­ций путе­во­го очер­ка, демон­стри­руя через свои тесты при­вер­жен­ность идее «внут­рен­ней коло­ни­за­ции», инсти­ту­та­ми кото­рой в рам­ках совет­ско­го импер­ско­го про­ек­та явля­лись кол­хо­зы и куль­тур­ная рево­лю­ция [Эткинд 2013].

Совет­ский импер­ский про­ект стро­ил­ся хоть и на несколь­ко иных осно­ва­ни­ях, чем пред­ше­ство­вав­ший ему цар­ский, но суть его оста­ва­лась экс­пан­си­о­нист­ской и коло­ни­аль­ной: центр под­чи­нял пери­фе­рию и стре­мил­ся мак­си­маль­но рас­ши­рить зоны вли­я­ния, его инстру­мен­та­ми высту­па­ли моно­по­лия госу­дар­ства на наси­лие, эко­но­ми­ка и куль­ту­ра. При этом оче­вид­но, что спе­ци­фи­кой совет­ской коло­ни­за­ции явля­лось актив­ное исполь­зо­ва­ние анти­ко­ло­ни­аль­ной рито­ри­ки [см. об этом: Литов­ская 2005], клей­мя­щей «тем­ное про­шлое» и дей­ствия преж­ней вла­сти. В каче­стве аль­тер­на­ти­вы пред­ла­га­лось свет­лое насто­я­щее и буду­щее в рам­ках брат­ства наро­дов СССР. Вме­сто наси­лия — при­вле­ка­тель­ная уто­пия. Таким обра­зом про­ис­хо­ди­ло сим­во­ли­че­ское дистан­ци­ро­ва­ние от мно­гих оши­бок в отно­ше­нии малых народ­но­стей, допу­щен­ных преж­ней вла­стью, а так­же от коло­ни­аль­ных амби­ций, что вовсе не озна­ча­ло, что их нет на самом деле, ибо рито­ри­ка и прак­ти­ка в СССР суще­ствен­но рас­хо­ди­лись. 

Жур­на­ли­сты и писа­те­ли 1930-х годов чет­ко осо­зна­ва­ли пред­ла­га­е­мые пра­ви­ла игры и охот­но мас­ки­ро­ва­ли совет­ские коло­ни­аль­ные интен­ции анти­ко­ло­ни­аль­ны­ми кли­ше. Совет­ская власть вер­ну­ла наро­ду род­ное назва­ние [Панов 1950: 11], — писал, напри­мер, И. Панов, про­слав­ляв­ший обнов­лен­ный Север. Это утвер­жде­ние вери­фи­ци­ру­ет­ся: власть, дей­стви­тель­но, вер­ну­ла наро­ду назва­ние. Север пере­рож­да­ет­ся. Люди потя­ну­лись к све­ту, к зна­ни­ям, к новой твор­че­ской жиз­ни [Моро­зов-Ураль­ский 1932: 9], — убеж­дал С. Моро­зов-Ураль­ский. Име­ют­ся в виду целе­на­прав­лен­ные уси­лия вла­сти по лик­ви­да­ции без­гра­мот­но­сти, орга­ни­за­ция Север­но­го инсти­ту­та Ленин­град­ско­го госу­дар­ствен­но­го уни­вер­си­те­та, рабо­та по осно­ва­нию пись­мен­но­сти север­ных народ­но­стей и т. д. Одна­ко для срав­не­ния пас­саж из очер­ков его спут­ни­ков: Культ­ра­бо­та сре­ди остя­ков, не гово­ря уж об остяк­ских жен­щи­нах, не ведет­ся. На 600 кило­мет­ров в окруж­но­сти, един­ствен­ный куль­тур­ный чело­век — учи­тель­ни­ца. Что она может сде­лать сво­и­ми сила­ми? [Масаль­ский, Симо­нов 1989].

Изоб­ра­жая корен­ные народ­но­сти Севе­ра, совет­ские авто­ры даже в тра­ве­ло­гах при­бе­га­ли к идео­ло­ги­че­ской схе­ме: из «тем­но­го про­шло­го» в «свет­лое буду­щее», пред­по­ла­га­ю­щее пол­ную вклю­чен­ность север­ной пери­фе­рии в совет­ский циви­ли­за­ци­он­ный про­ект. 

Из рас­ска­за того же пио­не­ра Вени Вдо­ви­на, застав­ше­го в одном из сел Туру­хан­ско­го рай­о­на сце­ну обсуж­де­ния про­ек­та новой Кон­сти­ту­ции: 

Пом­ню, как высту­пил ста­рик-кет и ска­зал:

— Новой доро­гой жизнь ходить будет. Новый «крас­ный закон» — шиб­ко хоро­ший закон. Быва­ло, при царе про­мыш­ля­ешь зве­ря и ждешь, когда из Верхне-Имбат­ска при­едут за ним куп­цы. Те люди вод­ку при­ве­зут, пить дают, шку­ры берут. Худо мы жили. Теперь дру­гой жизнь при­шел в тай­гу, хоро­ший жизнь [Мы из Игар­ки 1987: 121–122]. 

Через год-два здесь будут выстро­е­ны мно­го­этаж­ные дома, клуб, кино, боль­шая боль­ни­ца, боль­шая шко­ла, лабо­ра­то­рия, элек­тро­стан­ция. Сре­ди леси­стой тунд­ры вырас­тет боль­шой город, — убеж­ден­но пере­чис­лял И. Панов [Панов 1950: 12], вовсе не обя­за­тель­но верив­ший в уто­пию (хотя горо­да в это вре­мя закла­ды­ва­лись и стро­и­лись), но знав­ший, что и когда сле­ду­ет писать в тек­сте, рас­счи­тан­ном на пуб­ли­ка­цию в совет­ской прес­се.

«Тем­ным про­шлым» зача­стую объ­яс­ня­лись нели­це­при­ят­ные сто­ро­ны быта малых народ­но­стей Севе­ра, их при­выч­ки, дале­кие от норм циви­ли­за­ции. В част­но­сти, очер­ки С. Моро­зо­ва-Ураль­ско­го и очер­ки его спут­ни­ков напол­не­ны нату­ра­ли­сти­че­ски­ми подроб­но­стя­ми повсе­днев­ной жиз­ни остя­ков. 

Так, вни­ма­ние авто­ров оста­нав­ли­ва­ет­ся на уни­жен­ном поло­же­нии жен­щи­ны в тундре: 

Остяк­ский быт во всех его про­яв­ле­ни­ях совре­мен­ной куль­ту­рой почти не тро­нут. Остяк остал­ся верен свя­щен­но­му сун­ду­ку, сто­я­ще­му на пола­тях над муж­ской поло­ви­ной, в кото­ром хра­нят­ся «пупы» (идо­лы), покры­тые доро­ги­ми подар­ка­ми. Зако­ны пупов креп­ко вла­де­ют бере­га­ми «тант» (Север­ной Сось­вы) и снеж­ны­ми вер­ши­на­ми «Нера» (Ура­ла).

Вот один из ста­рых зако­нов: жен­щи­на во вре­мя родов и месяч­ни­ка не долж­на нахо­дить­ся в юрте. Если жен­щи­на родит в юрте, нуж­но стро­ить новую, так как ста­рая счи­та­ет­ся пога­ною. 

Кре­пок ста­рый закон, так кре­пок, что даже Кирилл, ком­со­мо­лец из Яны-пау­ля не решил­ся пре­сту­пить его. Его жена ухо­дит родить в пога­ный чум… [Масаль­ский, Симо­нов 1987]; Страш­ная догад­ка. Мы попа­ли в «пога­ную» юрту, — к родиль­ни­це, и теперь никто нас не пустит в жилую юрту. <…> Тщет­но я пытал­ся объ­яс­нить всю неле­пость их зако­на. Тщет­но я пытал­ся рас­ска­зать ей, в каких усло­ви­ях родят наши жен­щи­ны [Моро­зов-Ураль­ский 1932: 9]. Даже самые при­ят­ные в обще­нии остя­ки без­жа­лост­но бьют сво­их жен: Вот пере­до мной сто­ит, как живой, Мань­кас с доб­ро­душ­ным, глу­по­ва­тым выра­же­ни­ем лица. Но этот доб­ро­душ­ный чело­век пре­вра­ща­ет­ся в разъ­ярен­но­го зве­ря, когда топ­чет нога­ми жену и слов­но кувал­дой бьет по полу ее голо­вой, рвет за воло­сы, бро­са­ет на пол [Там же: 65]. 

Ни С. Моро­зов-Ураль­ский, ни А. Кли­мов не скры­ва­ли насто­ро­жен­но­го и места­ми брезг­ли­во­го отно­ше­ния к подоб­но­го рода тра­ди­ци­ям и осо­бен­но­стям быта малых народ­но­стей. Моро­зов-Ураль­ский, к при­ме­ру, назы­ва­ет неко­то­рые момен­ты празд­ни­ка мед­ве­дя безу­ми­ем, безум­ной орги­ей [Там же: 25]. Он недо­уме­ва­ет даже по пово­ду фольк­ло­ра тузем­цев, лишен­но­го при­выч­ной для него цен­ност­ной состав­ля­ю­щей. При­мер тому — опуб­ли­ко­ван­ная в его кни­ге сказ­ка про сла­бо­ум­но­го бра­та, кото­рый хотел съесть руку покой­но­го отца, а затем варил обед в про­ру­би, за что был бит стар­ши­ми бра­тья­ми, после чего при­шел на моги­лу отца жало­вать­ся, и мерт­вец наде­лил его недю­жин­ной силой, поз­во­лив­шей ото­мстить бра­тьям и забрать их жен. При­во­дя этот текст в очер­ках, автор арти­ку­ли­ру­ет потен­ци­аль­ную негу­ман­ность мира остя­ков, ука­зы­ва­ет на отсут­ствие эти­че­ской систе­мы коор­ди­нат. Пожа­луй, толь­ко тра­ди­ция сла­гать пес­ни вызы­ва­ет у Моро­зо­ва-Ураль­ско­го одоб­ре­ние: ино­ро­дец Койк попа­да­ет в Тагил, дивит­ся боль­шо­му пау­лю (горо­ду) и на обрат­ном пути, пого­няя оле­ней, поет про слав­ный крас­ный народ, кото­рый при­не­сет в тунд­ру мно­го теп­ла [Там же: 81]. Новый совет­ский фольк­лор ока­зы­ва­ет­ся для писа­те­ля пред­по­чти­тель­нее тра­ди­ци­он­но­го.

Явля­ясь носи­те­ля­ми идеи «внут­рен­ней коло­ни­за­ции», совет­ские писа­те­ли пред­ла­га­ли чита­те­лю не про­сто образ героя-путе­ше­ствен­ни­ка, опи­сы­ва­ю­ще­го пери­фе­рий­ные тер­ри­то­рии и вни­ма­тель­но наблю­да­ю­ще­го за жиз­нью або­ри­ге­нов, но образ мис­си­о­не­ра, акти­ви­ста, обра­ща­ю­ще­го вся­ко­го встреч­но­го в свою веру. Сно­ва посмот­рим на тра­ве­лог маль­чи­ка Вени Вдо­ви­на: 

Вдруг я услы­шал какой-то при­глу­шен­ный воз­глас за сво­ей спи­ной. Я огля­нул­ся. В двух мет­рах от меня сто­я­ло пять маль­чи­ков-кетов. Трое были совсем малень­кие, а двое постар­ше. Самый малень­кий маль­чу­ган был одет в одни толь­ко зам­ше­вые шта­ниш­ки. Когда я обер­нул­ся, он задор­но пока­зал мне язык. Ребя­та подо­шли ко мне, я встал. Дол­го мы при­смат­ри­ва­лись друг к дру­гу, и вдруг один из маль­чи­ков спро­сил:

— Ты Лени­на зна­ешь? 

Мину­ты две я мол­чал, пото­му что не ожи­дал тако­го вопро­са, затем опу­стил­ся на зем­лю и начал рас­ска­зы­вать им обо всем, что знал сам: о Ленине, о Москве, об Игар­ке, о само­ле­тах, о трам­ва­ях и мет­ро [Мы из Игар­ки 1932: 122–123]. 

Обра­зы совет­ских мис­си­о­не­ров: ком­со­моль­цев и орга­ни­за­то­ров крас­ных чумов, юрт­со­ве­тов, пер­вых туз­хо­зов, людей, посиль­но улуч­ша­ю­щих быт малых народ­но­стей, борю­щих­ся с «пупа­ми» и при­уча­ю­щих выве­рять мне­ние по совет­ской газе­те, — неред­ки для очер­ков и рас­ска­зов 1930-х годов, посвя­щен­ных Совет­ско­му Севе­ру, одна­ко ребе­нок, веду­щий про­па­ган­дист­скую дея­тель­ность, даже в таком кон­тек­сте доволь­но экзо­ти­чен, хотя экзо­ти­ка эта зако­но­мер­ная. Как пишет М. А. Литов­ская, «со вто­рой поло­ви­ны 1920-х годов совет­ское обще­ство всту­пи­ло в фазу стро­и­тель­ства „реаль­но­го соци­а­лиз­ма“, и под­рас­та­ю­ще­му поко­ле­нию пред­на­зна­чи­ли при­ни­мать в этом про­цес­се самое актив­ное уча­стие» [Литов­ская 2013: 272]. При­мер малень­ко­го акти­ви­ста Вени Вдо­ви­на — самая яркая реа­ли­за­ция идеи мис­си­о­нер­ства, вос­тре­бо­ван­но­го в дис­кур­сах, свя­зан­ных с наро­да­ми, насе­ляв­ши­ми совет­скую пери­фе­рию.

Герой кни­ги Моро­зо­ва-Ураль­ско­го, тре­тий месяц ски­та­ю­щий­ся на оле­нях и соба­ках по про­сто­рам тунд­ры, так­же дей­ству­ет как прин­ци­пи­аль­ный совет­ский мис­си­о­нер, отста­и­ва­ю­щий веру в соци­аль­ную спра­вед­ли­вость и обу­ча­ю­щий вся­ко­го, попав­ше­го­ся на пути пра­виль­ной жиз­ни. Это каса­ет­ся как быта, так и идео­ло­гии. Я вырвал у него бутыл­ку, достал из поход­ной апте­ки бор­ную кис­ло­ту, научил его, как раз­во­дить, и велел рас­тво­ром мыть гла­за, боль­ные тра­хо­мой, а лекар­ство, выдан­ное бур­ман­тов­ским фельд­ше­ром, вынес на ули­цу и бро­сил бутыл­ку в бли­жай­шее дере­во [Моро­зов-Ураль­ский 1932: 11]. Или, напри­мер, герой убеж­да­ет шама­на Кирил­ла, ком­со­моль­ца, отка­зать­ся от шаман­ства и начать учить­ся. Поли­ти­че­ская гра­мо­та и про­све­ще­ние явля­ют­ся самы­ми дей­ствен­ны­ми инстру­мен­та­ми мис­си­о­не­ра.

В свою оче­редь, реак­ция тузем­цев на подоб­но­го рода геро­ев и дея­тель­ность, осу­ществ­ля­е­мую ими, так­же схе­ма­ти­зи­ро­ва­на: в кни­гах совет­ских авто­ров они ока­зы­ва­ют­ся бла­го­дар­ны­ми уче­ни­ка­ми, не все­гда осо­зна­ю­щи­ми свое неве­же­ство, но вос­тор­жен­но при­ни­ма­ю­щи­ми новые пра­ви­ла жиз­ни. Ефим­ка не любит шама­на. Ефим любит умных рус­ских. Ефи­му охо­та учить­ся, и он не лечит­ся у шама­на [Там же]. Все иные тузем­цы, ока­зы­ва­ю­щие сопро­тив­ле­ние кол­хо­зам и куль­тур­ной рево­лю­ции, авто­ма­ти­че­ски попа­да­ют в раз­ряд вра­гов.

Отказ от пози­ции мис­си­о­не­ра в отно­ше­нии малых народ­но­стей Севе­ра в текстах совет­ских писа­те­лей был очень редок и пока­за­те­лен. К при­ме­ру, очерк А. Кли­мо­ва «По поро­ше», повест­ву­ю­щий о путе­ше­ствии героя по тун­гус­ско­му лесу в ком­па­нии эвен­ков-бел­ков­щи­ков, вклю­ча­ет в себя эле­мен­ты тра­ве­ло­га, охот­ни­чьих нар­ра­ти­вов и про­из­вод­ствен­но­го очер­ка, где охо­та пода­ет­ся как одна из отрас­лей народ­но­го хозяй­ства. Тем не менее совет­ский дис­курс в очер­ке сво­дит­ся лишь к отдель­ным упо­ми­на­ни­ям Вели­ко­го Крас­но­го Зако­на в каче­стве водо­раз­де­ла меж­ду «тем­ным про­шлым» и «свет­лым насто­я­щим», в то вре­мя как повест­во­ва­ние сосре­до­то­чи­ва­ет­ся на дли­тель­ном про­цес­се охо­ты: 

Чем даль­ше от Ени­сея в глубь тай­ги на восток, тем гуще и непри­ступ­нее леса. Места здесь нехо­же­ные, неез­же­ные, никем не мере­ные. Урма­ны. Глушь. По бере­гам рек раз­но­ле­сье: кед­ры, сос­ны, ели, лист­вен­ни­ца, пих­та­чи, бере­зы, оси­ны рас­тут впе­ре­меш­ку. Даль­ше от рек, в глубь мате­ри­ка сме­шан­ная тай­га исче­за­ет. Глу­хие хвой­ные леса суро­во обе­ре­га­ют веч­но зеле­ную игли­стую семью свою от сме­ше­ния с лист­вен­ны­ми. Колю­чей гру­дью насту­па­ют они на бере­зу, лист­вен­ни­цу и тес­нят их к откры­тым водо­е­мам рек, к горам. 

Охот­ни­чий аргыш дви­жет­ся сквозь тай­гу, про­би­ра­ясь к завет­ным, бога­тым зве­ри­ным местам. Аргыш про­хо­дит мимо хао­ти­че­ских страш­ных кокор; обхо­дит чер­ные, ого­лен­ные, мши­стые пур­жа­ла выдув­ных мест; мимо послед­них сле­дов чело­ве­ка — холод­ных, чер­ных кост­рищ; минуя свя­тые жерт­вен­ные места эвен­ков, где впе­ре­меш­ку с дере­вян­ны­ми и костя­ны­ми идо­ла­ми раз­ве­ша­ны белые потрес­кав­ши­е­ся чере­па оле­ней, иссу­шен­ные шалы­ми вет­ра­ми и солн­цем [Кли­мов 1950: 121].

Тра­ди­ци­он­ный образ тузем­ца-про­вод­ни­ка допол­ня­ет­ся здесь функ­ци­о­на­лом сле­до­пы­та, кото­ро­му ведо­мы скры­тые от посто­рон­них глаз зна­ки лес­ной жиз­ни. В очер­ке Кли­мо­ва таков не толь­ко Бене­то­ся, ста­рый охот­ник, но и его один­на­дца­ти­лет­ний сын Ялэ, кото­рый в усло­ви­ях тай­ги ока­зы­ва­ет­ся опыт­нее взрос­ло­го героя: Один­на­дца­ти­лет­ний маль­чик — уже охот­ник, к его мне­ни­ям при­слу­ши­ва­ют­ся ста­рые сле­до­пы­ты зве­ри­ных жиз­ней, его сло­во на суглане зву­чит вес­ко. Воз­му­жа­лость, опыт, авто­ри­тет у жите­лей Севе­ра при­хо­дит не с года­ми, а с охо­той, с про­мыс­лом. Охо­та на зве­ря пока­зы­ва­ет муже­ство, зна­ние тай­ги и тунд­ры, жиз­нен­ный опыт. Зве­ри­ный клык у поя­са — дока­за­тель­ство зре­ло­сти, силы и сме­ло­сти [Там же: 104–105]. И это уже не Веня Вдо­вин, име­ю­щий мис­си­о­нер­ский функ­ци­о­нал, но не пося­га­ю­щий на авто­ри­тет и ста­тус взрос­лых.

Кро­ме того, при­ве­ден­ные фраг­мен­ты очер­ка демон­стри­ру­ют ува­жи­тель­ное отно­ше­ние к тра­ди­ци­ям тузем­цев, пря­мо про­ти­во­по­лож­ное ранее отме­чен­ной нами брезг­ли­во­сти носи­те­ля идеи «внут­рен­ней коло­ни­за­ции». Путе­ше­ствие здесь пред­ста­ет не как выезд мис­си­о­не­ра из мет­ро­по­лии на пери­фе­рию, но в каче­стве архе­ти­пи­че­ско­го путе­ше­ствия-откры­тия, когда герой позна­ет само­го себя, в том чис­ле через сопри­кос­но­ве­ние с «дру­ги­ми», кото­ры­ми в рус­ской куль­ту­ре неред­ко высту­па­ли наро­ды Севе­ра [Слез­кин 2017]. А. Кли­мов, обра­ща­ясь к охот­ни­чьим нар­ра­ти­вам, прак­ти­че­ски мину­ет схе­мы совет­ской рито­ри­ки и непро­из­воль­но воз­вра­ща­ет­ся к антро­по­ло­ги­че­ско­му пись­му: 

Мы ожи­да­ли появ­ле­ния винов­ни­ка необы­чай­но­го шума в дре­мот­ной тишине тай­ги. Бене­то­ся быст­ро отбе­жал под при­кры­тие ста­ро­го кед­ра. Я после­до­вал его при­ме­ру и укрыл­ся за груп­пой сосен с про­ти­во­по­лож­ной сто­ро­ны. А Ялэ, малень­кий охот­ник Ялэ, про­вор­но выта­щив из санок упру­гое паль­мо, храб­ро при­го­то­вил­ся встре­тить опас­ность. Узкие гла­зен­ки его при­щу­ри­лись еще боль­ше, и доб­рый пыт­ли­вый ребя­чий взгляд стал холод­ным, муже­ствен­ным и жесто­ким [Кли­мов 1950: 115]. Автор очер­ка откры­ва­ет целый мир, мир север­ной охо­ты, и эвен­ки ока­зы­ва­ют­ся более орга­нич­ны в усло­ви­ях тунд­ры, чем их циви­ли­зо­ван­ный спут­ник, не наде­лен­ный навы­ка­ми выжи­ва­ния в лесу и испы­ты­ва­ю­щий по этой при­чине ком­плекс непол­но­цен­но­сти.

Суще­ство­ва­ние в твор­че­ском насле­дии Кли­мо­ва подоб­но­го очер­ка, столь кон­тра­сти­ру­ю­ще­го с доми­ни­ру­ю­щим в 1930-х годах трен­дом в изоб­ра­же­нии корен­ных народ­но­стей Севе­ра, гово­рит о том, что вышед­ший в отно­си­тель­но сво­бод­ную от идео­ло­ги­че­ских кон­струк­тов зону охот­ни­чьей лите­ра­ту­ры совет­ский автор вне­зап­но обра­тил­ся к гума­ни­сти­че­ской тра­ди­ции рус­ской и — шире — евро­пей­ской куль­ту­ры, отка­зы­ва­ю­щей­ся вос­при­ни­мать або­ри­ге­на как дика­ря. Это неко­то­рым обра­зом сви­де­тель­ству­ет о нали­чии худо­же­ствен­но­го зре­ния у совет­ских лите­ра­то­ров вто­ро­го или тре­тье­го ряда.

Резуль­та­ты иссле­до­ва­ния. Таким обра­зом, в науч­ный обо­рот были вве­де­ны и впер­вые про­ана­ли­зи­ро­ва­ны очер­ки А. Кли­мо­ва, И. Пано­ва, С. Моро­зо­ва-Ураль­ско­го и его спут­ни­ков Н. Г. Масаль­ско­го и В. А. Симо­но­ва, а так­же тра­ве­лог маль­чи­ка Вени Вдо­ви­на, опуб­ли­ко­ван­ный в пио­нер­ской кни­ге «Мы из Игар­ки», ком­по­зи­ци­он­но и тема­ти­че­ски сре­жис­си­ро­ван­ной А. Кли­мо­вым. На при­ме­ре про­из­ве­де­ний совет­ских писа­те­лей дале­ко не пер­во­го ряда наи­бо­лее явны­ми ста­но­вят­ся общие тен­ден­ции осмыс­ле­ния места малых народ­но­стей Ура­ло-Сибир­ско­го реги­о­на в наци­о­наль­ной пара­диг­ме СССР, их быто­вых и куль­тур­ных осо­бен­но­стей, моде­ли­ро­ва­ния их буду­ще­го в рам­ках кон­цеп­ции «внут­рен­ней коло­ни­за­ции».

Выво­ды. Итак, 1930-е годы — вре­мя наи­бо­лее актив­но­го обра­ще­ния совет­ско­го искус­ства к тема­ти­ке Севе­ра, прин­ци­пи­аль­но­го пере­фор­ма­ти­ро­ва­ния ее в тема­ти­ку Совет­ско­го Севе­ра. Мобиль­ность писа­те­лей и жур­на­ли­стов, свя­зан­ная с запу­щен­ны­ми про­цес­са­ми инду­стри­а­ли­за­ции поляр­ных и при­по­ляр­ных тер­ри­то­рий СССР, при­во­дит не толь­ко к откры­тию новых гео­гра­фи­че­ских про­странств, скуд­но или совсем не пред­став­лен­ных в лите­ра­ту­ре, но и к моде­ли­ро­ва­нию обра­зов тузем­цев, уже полу­чив­ших отра­же­ние в пред­ше­ству­ю­щей тра­ве­лож­ной тра­ди­ции. Совет­ские авто­ры, сори­ен­ти­ро­ван­ные на обслу­жи­ва­ние внут­ри­по­ли­ти­че­ских запро­сов, ухо­дят от антро­по­цен­триз­ма и этно­гра­физ­ма тра­ве­ло­гов XIX — нача­ла ХХ в. и актив­но вжив­ля­ют в тек­сты совет­ский дис­курс, суще­ствен­но огра­ни­чи­ва­ю­щий любые про­яв­ле­ния наци­о­наль­но­го. Малые наро­ды за ред­ким исклю­че­ни­ем пред­ста­ют в тра­ве­ло­гах как часть боль­шо­го совет­ско­го наро­да, они вклю­че­ны в общие про­цес­сы осво­е­ния / инду­стри­а­ли­за­ции / сове­ти­за­ции Севе­ра. Писа­те­ли 1930-х годов даже в слу­чае актив­но­го исполь­зо­ва­ния анти­ко­ло­ни­аль­ной рито­ри­ки ока­зы­ва­ют­ся вынуж­ден­ны­ми транс­ля­то­ра­ми идеи «внут­рен­ней коло­ни­за­ции» в рам­ках совет­ской про­стран­ствен­ной моде­ли.

Тра­ве­ло­ги 1930-х годов демон­стри­ру­ют суще­ствен­ную редук­цию этно­гра­фи­че­ско­го нача­ла: опти­ка очер­ка кор­рек­ти­ру­ет­ся идео­ло­ги­че­ски­ми уста­нов­ка­ми и рас­хо­жи­ми схе­ма­ми. Тра­ве­ло­ги пре­вра­ща­ют­ся в жан­ро­вый гибрид путе­вых и про­из­вод­ствен­ных очер­ков, вооб­ще-то неред­кий для 1930-х, актив­но вжив­ля­ю­щих совет­ский дис­курс в любые устой­чи­вые обра­зо­ва­ния.

При­ме­ча­ния

1 Ана­то­лий Мат­ве­е­вич Кли­мов (1910–1945), родил­ся в посел­ке Тир­лян неда­ле­ко от Бело­рец­ка, дет­ство про­вел в г. Тро­иц­ке. Рабо­тал жур­на­ли­стом, в 1931 г. по ком­со­моль­ско­му при­зы­ву поехал осва­и­вать Арк­ти­ку. В 1935 г. стал одним из авто­ров кни­ги «Серд­це тунд­ры», вышед­шей в Омске. В 1938 г. под­го­то­вил к печа­ти кни­гу «Мы из Игар­ки». В 1937 г. его аре­сто­ва­ли, но лаге­ря уда­лось избе­жать. В 1938 г. он вер­нул­ся с семьей на Урал, жил у роди­те­лей в Тро­иц­ке. Пере­груз­ки, кото­рые сопро­вож­да­ли дея­тель­ность Кли­мо­ва на Севе­ре, и меся­цы, про­ве­ден­ные в тюрь­ме, при­ве­ли к инва­лид­но­сти. В 1939 г. он при­е­хал в Сверд­ловск и высту­пил в обло­но с пред­ло­же­ни­ем создать из дет­ских сочи­не­ний кни­гу об Ура­ле. Кни­га уви­де­ла свет в 1944 г. В свя­зи с инва­лид­но­стью А. М. Кли­мов на фронт не попал. Он взял на себя обя­за­тель­ство соста­вить тре­тью кни­гу, напи­сан­ную детьми, — «В огне народ­ной вой­ны» (дру­гое назва­ние «Слу­шай нас, Роди­на!»). В кни­гу долж­ны были вой­ти дет­ские вос­по­ми­на­ния о войне, кото­рые он соби­рал на при­фрон­то­вых и осво­бож­ден­ных тер­ри­то­ри­ях. Издать эту кни­гу он не успел из-за болез­ни. В Челя­бин­ске вышла толь­ко малая ее часть — «Твои сверст­ни­ки» (1943). Писа­тель умер в июне 1945 г. [Писа­те­ли Челя­бин­ской обла­сти 1992: 92–95].

2 Сте­пан Арте­мье­вич Моро­зов-Ураль­ский (наст. фами­лия Моро­зов) родил­ся в 1896 г. в Вят­ской губер­нии. Полу­чил началь­ное обра­зо­ва­ние. В 1916–1917 гг. состо­ял в пар­тии анар­хи­стов. В 1917–1924 гг. слу­жил в авиа­ции. В кон­це 1920-х годов посе­лил­ся в Ниж­нем Таги­ле, где начал пуб­ли­ко­вать­ся в газе­тах в каче­стве фелье­то­ни­ста. Дебю­том писа­те­ля в лите­ра­ту­ре мож­но назвать рас­сказ «Ход конем», напе­ча­тан­ный в № 1–2 жур­на­ла «Рост» в 1930 г. Актив­но пуб­ли­ко­вал­ся вплоть до 1934 г. 25 мар­та 1938 г. был аре­сто­ван, 13 мая при­го­во­рен к рас­стре­лу и через два дня рас­стре­лян. Реа­би­ли­ти­ро­ван в 1956 г. [Ека­те­рин­бург лите­ра­тур­ный 2016: 235].

3 Иван Сте­па­но­вич Панов родил­ся в 1899 г. в деревне Мок­и­но Перм­ской губер­нии в семье кре­стья­ни­на. В 1916 г. экс­тер­ном сдал экза­ме­ны на зва­ние учи­те­ля, рабо­тал в зем­ской шко­ле. В 1919 г. доб­ро­воль­цем ушел в Крас­ную Армию. В 1920-е годы рабо­тал в воен­ном комис­са­ри­а­те, борол­ся с бан­ди­тиз­мом, учил­ся в Урало‑Сибирском ком­му­ни­сти­че­ском уни­вер­си­те­те, рабо­тал в тоболь­ской газе­те «Севе­ря­нин» и в сверд­лов­ском «Ураль­ском рабо­чем». Один из орга­ни­за­то­ров лите­ра­тур­но­го дви­же­ния на Ура­ле в 1920-е годы. В 1929–1932 гг. руко­во­дил Сверд­лов­ской, а затем Ураль­ской писа­тель­ской орга­ни­за­ци­ей. Был в несколь­ких коман­ди­ров­ках в Запо­ля­рье. Собран­ный мате­ри­ал лег в осно­ву ряда очер­ков и рома­на «Урман». Вес­ной 1942 г. доб­ро­воль­но ушел на фронт рядо­вым сапер­но­го пол­ка. Тяже­ло ранен в бою под Ста­лин­гра­дом. Умер в 1942 г. в гос­пи­та­ле, похо­ро­нен в брат­ской моги­ле [Ека­те­рин­бург лите­ра­тур­ный 2016: 264–265].

© Под­луб­но­ва Ю. С., 2017

Власова Е. Г. Маршруты путешествий и особенности формирования образа пространства в уральском травелоге конца XVIII — начала ХХ в. // Лабиринт. 2015. № 1. С. 57–65. 

Екатеринбург литературный: энцикл. сл. Екатеринбург: Кабинетный ученый, 2016. 

Из старых публикаций: от редакции // Тагильский краевед. 1989. № 6. URL: http://historyntagil.ru/kraeved/tk_06_15.htm. 

Капитонова Н. А., Метелева Н. Ф. Климов Анатолий Матвеевич. 2010. URL: http://old.chelreglib.ru:6005/el_izdan/kalend2010/klimov.htm. 

Кларк К. Имперское возвышенное в советской культуре второй половины 1930-х годов / пер. с англ. Н. Мовниной // Нов. лит. обозр. 2009. № 95. URL: http://magazines.russ.ru/nlo/2009/95/kk8.html. 

Климов А. М. Северные рассказы. Челябинск: Челяб. обл. гос. изд-во, 1950. 

Литературный процесс в региональной периодической печати 1830–1930-х гг.: от «Заволжского муравья» к «Уральскому рабочему»: моногр. / под общ. ред. Е. К. Созиной, Т. А. Снигиревой. Екатеринбург: Кабинетный ученый, 2016. 

Литовская М. А. Детский журнал «Делай все сам» (1928–1931) и приоритеты советской индустриализации // Литература Урала: история и современность. Вып. 7. Литература и история — грани единого (к проблеме междисциплинарных связей): в 2 т. Т. 1. Екатеринбург: Изд-во Урал. ун-та, 2013. С. 272–280. 

 Литовская М. А. Колониальная проблематика в творчестве Татьяны Молдановой // Космос Севера. Вып. 4. Екатеринбург: Сред.-Урал. кн. изд-во, 2005. С. 79–92. 

Мартин Т. Империя «положительной деятельности». Нации и национализм в СССР, 1923–1939. М.: РОССПЭН, 2011. 

Масальский Н. Г., Симонов В. А. В стране Манси // Тагильский краевед. 1989. № 6. URL: http://historyntagil.ru/kraeved/tk_06_16.htm. 

Милюгина Е. Г., Строганов М. В. Русская культура в зеркале путешествий. Тверь: Изд-во Твер. гос. ун-та, 2013. 

Морозов-Уральский С. В стране Мань-си. М.; Л.: ГИХЛ, 1932. 

Мы из Игарки / сост. А. М. Климов. Челябинск: Юж.-Урал. кн. изд-во, 1987. 

Объединенный музей писателей Урала. Ф. 8. И. С. Панов. Оп. 1. Д. 21–30. 

Панов В. И. Иван Панов: последние годы жизни (1939–1942 гг.). Екатеринбург: Старт, 2000. 

Панов И. Рассказы и повести. Молотов: Молотовгиз, 1950. 

Писатели Челябинской области: биобиблиогр. справ. Челябинск: Редактор, 1992. 

Русский травелог XVIII–ХХ веков: кол. моногр. Новосибирск: Изд-во Новосиб. гос. пед. ун-та, 2015. 

Слезкин Ю. Арктические зеркала: Россия и малые народы Севера. М.: Нов. лит. обозр., 2017. 

Созина Е. К. Северные нарративы начала ХХ века // Дергачевские чтения-2011. Русская литература: национальное развитие и региональные особенности. Т. 3. Екатеринбург: Изд-во Урал. ун-та, 2012. С. 184–189. 

Созина Е. К. «Целый новый для меня мир»: этнографическая беллетристика К. Д. Носилова в русской литературе рубежа XIX–XX вв. // Quaestio Rossica. 2014. № 2. С. 193–211. 

Тимошенко А. И. Советский опыт мобилизационных решений в освоении Арктики и Северного морского пути в 1930–1950-е гг. // Арктика и Север. 2013. № 13. С. 150–168. 

Эткинд А. М. Внутренняя колонизация: имперский опыт России / пер. с англ. В. Макарова. М.: Нов. лит. обозр, 2013.

Clark K. The imperial sublime in Soviet culture of the second half of the 1930-ies [Imperskoe vozvyshennoe v sovetskoj kul’ture vtoroj poloviny 1930-h godov] // The New Literary Review [Nov. lit. obozr.]. 2009. No. 95. URL: http://magazines.russ.ru/nlo/2009/95/kk8.html. 

Etkind A. М. Internal Colonization: Russia’s Imperial Experience. Moscow, 2013.

From the old publications: by the editor [Iz staryh publikacij: ot redakcii] // Tagil’s ethnographer [Tagil’skij kraeved]. 1989. No. 6. URL: http://historyntagil.ru/kraeved/tk_06_15.htm. 

Kapitonova N. А., Meteleva N. F. Klimov Anatoly Matveevich [Klimov Anatolij Matveevich]. 2010. URL: http://old.chelreglib.ru:6005/el_izdan/kalend2010/klimov.htm. 

Klimov А. М. The Nothern stories [Severnye rasskazy]. Chelyabinsk, 1950. 

Literary process in regional periodicals, of the 1830–1930-ies: from “The Zavolzhsky Ant” to “The Ural Worker” [Literaturnyj process v regional’noj periodicheskoj pechati 1830–1930-h gg.: ot «Zavolzhskogo muravjya» k «Ural’skomu rabochemu»]. Ekaterinburg, 2016. 

Litovskaya М. А. The children magazine “Do It Yourself” (1928–1931) and priorities of the Soviet industrialization [Detskij zhurnal «Delaj vse sam» (1928–1931) i prioritety sovetskoj industrializacii] // The Literature of Ural: History and Modernity [Literatura Urala: istoriya i sovremennost’]. Vol. 7. Pt 1. Ekaterinburg, 2013. P. 272–280. 

Litovskaya М. А. The colonial problems in the works by Tatiana Moldanova [Kolonial’naya problematika v tvorchestve Tatjyany Moldanovoj] // The Space of North [Kosmos Severa]. Vol. 4. Ekaterinburg, 2005. P. 79–92. 

Martin Т. The Affirmative Action Empire: Nations and Nationalism in the Soviet Union. 1923–1939 [Imperiya «polozhitel’noj deyatel’nosti»: nacii i nacionalizm v SSSR. 1923–1939]. Moscow, 2011. 

Masalsky N. G., Simonov V. А. In the country of mansi [V strane Mansi] // Tagil’s ethnographer [Tagil’skij kraeved]. 1989. No. 6. URL: http://historyntagil.ru/kraeved/tk_06_16.htm. 

Milugina E. G., Stroganov M. V. Russian culture in the mirror of travels [Russkaya kul’tura v zerkale puteshestvij]. Тver, 2013. 

Morozov-Uralsky S. In the country of mansi [V strane Mansi]. Moscow; Leningrad, 1932. 

Panov I. Stories and novels [Rasskazy i povesti]. Molotov, 1950. 

Panov V. I. Ivan Panov: the last years of his life (1939–1942) [Ivan Panov: poslednie gody zhizni (1939–1942 gg.)]. Ekaterinburg, 2000. 

Russian travelogue XVIII–XX centuries: a col. monogr. [Russkij travelog XVIII–XX vekov]. Novosibirsk, 2015. 

Slezkin Yu. Arctic mirrors: Russia and the Small Peoples of the North [Arkticheskie zerkala: Rossiya i malye narody Severa]. Moscow, 2017. 

Sozina E. K. “A whole new world for me”: the ethnographic fiction by K. D. Nosilov in Russian literature abroad XIX–XX centuries [«Celyj novyj dlya menya mir»: ehtnograficheskaya belletristika K. D. Nosilova v russkoj literature rubezha XIX–XX vv.] // Quaestio Rossica. 2014. No. 2. P. 193–211. 

Sozina E. K. Northern narratives of the early XX century [Severnye narrativy nachala XX veka] // The Dergachevsky conference-2011. Russian literature: the national development and regional particularities [Dergachevskie chteniya-2011. Russkaya literatura: nacional’noe razvitie i regional’ye osobennosti]. Vol. 3. Ekaterinburg, 2012. P. 184–189. 

The literary Ekaterinburg: encycl. dictionary [Ekaterinburg literaturnyj: ehncikl. slovar’]. Ekaterinburg, 2016. 

The United museum of the Urals writers. Fund 8. I. S. Panov. Shed. 1. Vol. 21–30. 

Timoshenko А. I. The Soviet experience of mobilization solutions for Arctic exploration and the Northern Sea Route in the 1930–1950-ies [Sovetskij opyt mobilizacionnyh reshenij v osvoenii Arktiki i Severnogo morskogo puti v 1930–1950-e gg.] // Arctic and North [Arktika i Sever]. 2013. No. 13. P. 150–168. 

Vlasova Е. G. Routes of travel and features of the formation of space image in the Ural travelogue of the late XVIII — early XX century [Marshruty puteshestvij i osobennosti formirovanija obraza prostranstva v ural’skom traveloge kontsa XVIII — nachala ХХ v.] // Labyrinth. 2015. No. 1. P. 57–65. 

We are from Igarka [My iz Igarki]. Chelyabinsk, 1987. 

Writers of Chelyabinsk Region: bio-bibliographical reference book [Pisateli Chelyabinskoj oblasti: biobibliogr. sprav.]. Chelyabinsk, 1992.