Понедельник, Ноябрь 19Институт «Высшая школа журналистики и массовых коммуникаций» СПбГУ

МЕДИАТЕКСТ В СВЕТЕ ПРАКТИЧЕСКОЙ ЭСТЕТИКИ

Статья посвящена проблеме эстетизации медиаречи. Эстетическое рассматривается автором статьи как метакатегория, сущность которой постигается в ходе анализа прекрасного. Внимание автора сосредоточено на  медийном процессе текстопорождения, анализ которого позволяет рассматривать процесс эстетизации медиаречи как системный, имеющий отчетливо выраженную когнитивную природу. Основные выводы: сделанные наблюдения позволяют утверждать, что процесс эстетизации по-прежнему является одним из ключевых для современного российского медийного пространства и в закономерностях его проявляется действие многих классических риторических законов и принципов. Именно эти законы и принципы до сих пор в значительной степени определяют форматирование процесса текстопорождения в массмедиа. Совершенство современного медиатекста обеспечивается соответствием всех трех компонентов процесса текстопорождения (предмет изображения / исследования, автор, читатель) определенным требованиям, в том числе ожиданиям красоты и пользы. Эстетизация медиатекста осуществляется не только при использовании традиционных элокутивных средств и приемов, но на всех этапах процесса текстопорождения: при отборе жизненного материала; при формировании содержания текста; при выборе алгоритма текстовой репрезентации категории авторства; при  создании текстовой системы контактоустанавливающих средств как воплощения категории адресата. Негативные результаты модернизации процесса текстопорождения в медиасфере связаны с опасностью исчезновения этической направленности эстетизации медиатекста.

THE MEDIA TEXT IN THE LIGHT OF THE PRACTICAL AESTHETICS

The article is devoted to the problem of aestheticization of the media speech. Aesthetics is considered by the author of article as metacategory, essence of which is comprehended during the analysis of fine. The author considers, that the meaning of esthetic word defines his suggestive, hedonistic, heuristic opportunities, which are essentially important for a media discourse. But the main attention of the author is concentrated on media process of the text creation, analysis of which allows to consider process of aestheticization of the media speech as systemic, having distinctly expressed cognitive nature. The main conclusion is: perfection of the mediatext is provided with compliance of all three components of the process of the text creation (subject of the image/research, the author, the reader) to certain requirements, expectations. Text creating processes modernization in the media sphere has some negative results. Such as connecting with danger of ethical orientation disappearance. It caused by escalating of aesthetic aspect in media text.

Наталья Сергеевна Цветова, доктор филологических наук, доцент, профессор кафедры речевой коммуникации Санкт-Петербургского государственного университета 

E-mail: cvetova@mail.ru 

Natalia Sergeevna Tsvetova, Doctor of Philology, Professor at the Department of speech communication Institute of the St Petersburg State University 

E-mail: cvetova@mail.ru

УДК 81 
ББК 81.2 
ГРНТИ 16.21.55 
КОД ВАК 10.02.19 

Постановка проблемы. Для гуманитариев, к началу ХХI столетия успешно преодолевших соблазнительное желание освободиться от традиционного представления о красоте, искушение «эстетического аморализма» (термин Э. Сурио), эстетическое — неразложимая на элементы метакатегория, сущность которой, как и тысячелетия назад, постигается в ходе анализа прекрасного — универсальной категории, организующей всю систему. Такая терминологическая консолидация, с одной стороны, опасна. Известно, что, «когда какой-то термин… начинает обозначать бесконечно многое, он рискует стать словом пустым, которое не выражает решительно ничего» [Хализев 1998: 35]. С другой стороны, это возможность преодолеть хотя бы необходимость выявления доминант в непостоянном множестве эстетических категорий, но, к сожалению,  возможность,  еще более усложняющая объективизацию знаменитой формулы Н. Г. Чернышевского «Прекрасное есть жизнь» [Чернышевский 1855]. Участникам современного научного диалога, посвященного прекрасному, наверное, труднее, чем их предшественникам, найти общую платформу в поисках «объективного мерила красоты»  [Воронский 1963] речи, текста, власти, смерти, зла… Хотя уже имеется определенный набор соответствующих абстракций (эстетическое воздействие текста, эстетическое понимание внутренней формы слова, эстетический потенциал слова и текста, лингвоэстетика [Фещенко, Коваль 2014]), использующийся при исследовании литературно-художественного текста, об эстетической природе которого писали Р. О. Якобсон, Н. Хомский, Б. А. Ларин, В. П. Григорьев, Л. А. Новиков и др. Многие их идеи перекликаются с положениями современной рецептивной эстетики, в русле которой можно попытаться выявить более или менее определенные критерии, позволяющие судить о наличии или отсутствии у любой лексической единицы эстетического значения. Такого типа описание может выглядеть примерно следующим образом: «Слово, даже изначально лишенное эстетической ценности, может обрести эстетическое значение, которое определяет его суггестивные возможности — способность вызывать эмоции, заражать определенным отношением к жизни; гедонистические — доставлять радость, приносить наслаждение; коммуникативные — открывать читателю новые возможности для диалога с окружающей его реальностью, с автором; эвристические — способствовать открытию в изображаемой действительности нового, неизведанного» [Цветова 2016: 118]. Оправдывается данная дефиниция предельной близостью к суждениям об эстетике слова многих известных русских писателей, например, Н. В. Гоголя, утверждавшего: «Оно (эстетически значимое слово. — Н. Ц.) укрепляет изнутри, сгоняет уныние и тоску, вырабатывает стойкость к большой обыденности» [Мильдон, 1998: 7].

К медиатексту, в силу его утилитарности, авторской установки на доступность, категория эстетического довольно долго многими считалась неприложимой. Основной аргумент — знаменитое гегелевское: предмет эстетики — искусство. Дополнительный аргумент «против» любой возможности включения медиаречи в зону эстетики связан с попытками доказать «эстетическую индифферентность» медиаречи (определение Я. Мукаржовского) [Мукаржовский 1994], мотивирующую недоверчиво-пренебрежительное отношение классической филологии к слову медийному, журналистскому. Но проблема системного, многоуровневого исследования медиатекста все-таки обозначена. Например, С. А. Кравченко настаивает на том, что читатель должен получать «от знакомства с материалом» не только «информацию, но и эстетическое удовольствие», «журналист должен уметь говорить красиво — чтобы его было „вкусно“ читать» [Кравченко 2009: 87]. Т. Д. Романцова, уточняя эту позицию,  актуализируя эстетико-стилистическую парадигму размышлений, утверждает, что читатель медиатекста получает эстетическое удовольствие «от авторского „шифра“ благодаря журналистским образам разных типов и разной функциональности» [Романцова, 2013: 167]. 

Не менее настойчиво формируется и научная база для исследования эстетических характеристик медиадискурса — активно развивающаяся практическая эстетика успешно занимается осмыслением разнообразных объектов материальной и духовной культуры на уровне теоретического знания, в системе эстетических категорий. Цель данной статьи связана с поиском релевантной возможности объективной, научной интерпретации категории прекрасного в приложении к медиатексту, без чего невозможно ввести медиаречь, медиатекст в сферу интересов эстетики. О чем свидетельствует опыт русской филологической школы, презентовавшей категорию прекрасного как высшее воплощение художественной гармонии, предложившей аксиологическое понимание эстетического значения слова, функционирующего в пределах  литературного текста. 

Сразу отметим: утверждение о том, что установка на эстетизацию медиаречи связана с реализацией  элокутивных намерений автора, субъекта речи, нам представляется локализующей проблему, лишающей ее научной перспективы. Эта установка размещена в той исследовательской сфере, в которой, вопреки идеям прежде всего М. М. Бахтина, до сих пор предпринимаются попытки свести размышления об эстетической функции языка к анализу особых приемов его употребления. Она препятствует изучению своеобразия обработки слова в текстах разной дискурсивной принадлежности. Мы далеки от мысли, что эстетизация медиаречи — это упрощенный вариант эстетизации речи художественной с помощью тропов и фигур, в первую очередь с помощью метафоры. Тем более характер модернизации речевой формы современного журналистского текста вообще дает основания при таком подходе для констатации завершения процесса деэстетизации журналистского творчества. Между тем уже Платон и Аристотель прекрасно понимали, что метафоризация ораторской (соответственно публицистической, журналистской, медийной речи), в отличие от поэтической, осуществляется по иным законам [Аристотель 2000: 270]. Еще значительнее в этом отношении идеи  М. В. Ломоносова, заметившего способность метафоры провоцировать «затемнение» мысли и таким образом предвосхитившего современное понимание ее манипулятивных возможностей. 

Актуальность точки зрения классиков легко проверить при сравнении функций и смысловой структуры метафоры журналистской и поэтической, художественной. Например, несколько лет назад в одной из аналитических статей  М. Чаплыгиной, опубликованных в «Огоньке», была использована такая метафора — Супруге мэра достались самые сочные фирмы. Прилагательное сочные использовано в нарушение принципа сочетаемости. Но в результате нарушения речевой нормы журналистке  удается транслировать значительные смыслы. Прагматика использования метафорического определения-эпитета связана с выражением оценки деятельности мэра, поведения его супруги, их взаимоотношений, общей ситуации в городе, с точностью выражения оценочной интенции при минимальном использовании языковых ресурсов, а также с возможностью избежать ответственности в случае возникновения постпубликационной активности персонажей. Эстетическое же впечатление обусловлено и ясностью транслируемых смыслов, и «прелестью новизны» предложенной речевой формы.

Иное дело — функционирование метафоры как стимула эстетического переживания в художественном тексте. Ключевые метафоры могут становиться средством выражения художественной философии, даже если возникают при минимальных нарушениях речевой нормы или при отсутствии таких нарушений. У В. Распутина в последнем рассказе «Видение» есть пейзажная зарисовка, смысловым центром которой становится глагол хороводиться, использованный в переносном значении: Горячо рдеют леса, тяжелы и душисты спутанные травы, туго звенит, горчит воздух и водянисто переливается под солнцем по низинам; дали лежат в отчетливых и мягких границах; межи, опушки, гребни — все в разноцветном наряде и всё хороводится, важничает, ступает грузной и осторожной поступью… [Распутин 2005: 451]. 

Глагол хороводиться в этом фрагменте пейзажа фиксирует основную, если не единственную, форму существования природы (всё хороводится); с его помощью воспроизводится принцип структурирования пространства (хороводятся и межи, опушки, гребни — опорные точки окружающей реальности); восстанавливается главный принцип организации земного времени (хороводом, в точном соблюдении установленных вечностью интервалов, сменяют друг друга времена года, уплывают годы, месяцы, часы, дни и минуты — улетают осенние листья как  знаки уходящего времени). Не обходит писатель и солярную символику хоровода — завершает пейзаж описанием солнца: тихого и слабого, с четким радужным ободом [Там же].  

Так глагол хороводиться превращается в ядро многокомпонентного лексико-семантического поля, форматирование которого осуществляется В. Распутиным в соответствии со сложнейшим процессом восстановления в сознании персонажа глубоко архаичного восприятия реальности и видения жизни как бесконечной цепи неразрывных явлений, событий, каждому из которых свой черед, а черед этот устанавливается незыблемыми законами природы. Символом природы становится поздняя просветленная осень, крепко обнявшая весь расстилающийся [Там же: 446] перед человеком мир. Так в художественном тексте метафора превращается в средство постижения глубины окружающей реальности и сложности человека — онтологии бытия, запускает в сознании читателя механизм самопознания, т. е. выполняет познавательную и преобразовательную функции.

Эстетическое значение слова-образа, его эстетический потенциал связан с идеальностью оживляемых представлений и поддерживается всеми компонентами контекста, даже  интонационным рисунком повествования, напоминающим о гармонии музыкального, песенного сопровождения движения в хороводе, о благородстве и сдержанности, о спокойствии и смысловой насыщенности хороводов северных. Благодаря интонации текст обретает особую жизненную силу, рождая особый настрой,  особое ощущение бытия, ощущение единства природного и социального, телесного и духовного. Так у Распутина в контексте художественного высказывания слово, изначально лишенное эстетической ценности, обретает эстетическое значение, которое определяет его способность заражать определенным отношением к жизни, доставлять радость и открывать читателю новые возможности для диалога с окружающей его реальностью, открывая в изображаемой действительности новое, неизведанное.

И  художник, и журналист использовали концептуальные метафоры, на которых фокусировалось внимание читателей, но в журналистском дискурсе метафора прагматично участвовала в процессе формирования идеологического смысла текста, была обращена к читательскому разуму, который отдает предпочтение ясному, четкому, логически выверенному высказыванию.

Следует сказать и о том, что наши наблюдения показывают, что метафорическое напряжение современного медийного текста снижается деградацией или упрощением транслируемых журналистикой смыслов и манипулятивными авторскими интенциями. Например, метафора позволяет творчески беспомощному автору спрятать или замаскировать свою беспомощность. Очевидные примеры такого рода легко обнаруживаются в используемых поп-исполнителями массовых текстах, в которых взгляд персонажа может пристально скользить по небу, сосны от янтарных слез утирает заботливый олень, образы высекаются на сердце ароматами гладиолусов и т. п. (Павел Жагун).  Правда, это проблема периферийная.

Принципиально важно понимать, на наш взгляд, что медиадискурс требует феноменологического подхода. Формирование этого подхода началось еще в Древней Греции, задолго до А. Г. Баумгартена, давшего название науке — эстетика, с размышлений Сократа и Аристотеля, предложивших понимание эстетического «как совершенного в своем роде» (формула А. Ф. Лосева). Совершенного, т. е. не имеющего недостатков, обладающего законченностью, характеризующегося гармоничным соотношением содержания  и формы, главное — соответствующего определенному идеалу, многоуровневое представление о котором шлифовалось тысячелетиями.  Реализация феноменологического подхода, на наш взгляд, требует выявления уровней и принципов эстетизации медиатекста как основной дискурсивной единицы, требует признания системности процесса эстетизации, его отчетливо выраженной когнитивной природы и понимания того, что совершенство медиатекста обеспечивается соответствием всех трех компонентов процесса текстопорождения определенным требованиям, ожиданиям. 

Очевидно, что на первом уровне удовольствие от совершенного медиатекста связано с его смысловой структурой, зависящей от событийно-фактологической основы текста и его темы-идеи. Например, А. А. Габрелянов запустил создание сверхтекста в интернет-проекте Life.ru, сверхзадачу которого сформулировал вполне определенно: «заполучить как продвинутых юзеров фейсбука, так и зрителей „России-2“» (URL: http://www.sncmedia.ru/career/itogi-2016-goda-smi/). При реализации объявленной сверхзадачи ключевым элементом нового сюжета стал собирательный персонаж Зёма из Тамбова, который выступает в качестве эксперта размещаемых на сайте одновременно «Советов по использованию вагины в быту» и статей по современной философии. Обозначение смысловой доминанты в заголовке одного из тематических блоков, несмотря на его грамматически корректную форму, вряд ли вызовет удовольствие или будет способствовать гармонизации состояния адресата-интеллектуала с развитым языковым вкусом! Также трудно поверить, что критическое сознание адресата будет полностью нейтрализовано речевой формой ставшего хрестоматийным, созданного по идеальным лекалам политической пропаганды высказывания Даниэля Кон-Бендита, прозвучавшего в те дни, когда авиация НАТО бомбила Сербию: Руки у нас в крови, но это нужно сделать, чтобы избавить мир от национализма!

Второй, авторский уровень эстетического конструирования медиатекста связан с речевой компетентностью адресанта, имеющей несколько специфических проявлений. Журналист,  работающий с массовой аудиторией, обязан помнить о «красоте простоты» (выражение Н. Ф. Кошанского), которая, например, в определенном наборе информационных жанров может быть связана отнюдь не с элокутивностью, но с умением эффективно использовать слова со строгой нормативной семантикой, соединять их друг с другом по законам грамматики, отсекать уводящие в сторону ассоциации. Не менее определенная обязанность связана с умением журналиста реализовать при создании медиатекста убежденность классической риторики в том, что целостность текста является «первопричиной его гармонии» (выражение Пифагора). 

Наконец, регулятивную функцию в профессиональной речевой деятельности журналиста выполняет национальный речевой код — исторически сложившаяся и конвенционально обусловленная система лингвистических и паралингвистических знаков и правил, релевантных при трансляции и восприятии «ключевых идей» языковой картины мира [Зализняк и др. 2005].  Основные элементы этой системы: национальный риторический идеал, предопределяющий основные принципы и особенности коммуникации; система топосов,  транслирующих ключевые психоментальные характеристики этноса; речевые средства, используемые для характеристики хронотопа, для трансляции национальной аксиологии, выражающие национальную специфику образной системы; система прецедентных феноменов, презентующих национальную культуру в синхронии и диахронии; речевой этикет, связанный с миросозерцанием народа; к этикетным  же характеристикам устной формы речи можно отнести ее просодические особенности (громкость, темп, интонация, высота голоса, тембр); паравербальные коммуникативные средства — в устной форме коммуникации — жест, мимика, телодвижения; в письменной — средства креолизации текста [Дускаева, Цветова 2013: 253].

Вполне отдаем себе отчет в том, что провоцируем возражения профессионалов речи, живущих святой уверенностью в том, что эстетизация медиатекста прежде всего предполагает преодоление стандартизации речевой формы. Мы ни в коем случае не являемся противниками этой точки зрения. Но считаем, что требуются уточнения. Медиасфера — это та среда, приближение которой к совершенству не исключает многообразия, но деградирует от неизбежного хаоса и системного преодоления обозначенных нами границ. Свобода творческой деятельности журналиста не уничтожается необходимостью работы с разного типа шаблонами. Например, на разных уровнях современного медийного дискурса для эстетизации или имитации эстетических качеств медиатекста по-разному используют разные элементы коммуникативного кода. Избирательность с очевидностью проявляется в особой сосредоточенности современных медиа на убежденности эстетики эпохи Просвещения в том,  что из всех человеческих чувств зрение является «самым усладительным» [Хогарт 2016], как следствие, современные медиа все чаще украшают текст, используя самые разнообразные средства его креолизации (деловая пресса — разноцветные, многофигурные графические изображения, глянцевая — например, фотографии Е. Рождественской). 

Команда уже упоминавшегося  А. Габрелянова пытается привлечь адресата отсутствием проблемно-тематических ограничений, атакуя национальный риторический идеал. Всё это возможные варианты для медиапространства. Когда мы говорим о регулировании такого рода приемов, мы думаем только о нейтрализации последствий их тиражирования, одним из которых является уничтожение их эстетического потенциала. Например, пять-семь лет назад даже качественная журналистика была поражена вирусом смерти: попытки эстетизации соответствующего топоса — один из ключевых признаков журналистики эпохи постмодерна. Для текстовой репрезентации эстетики смерти журналисты стали использовать Апокалипсис как концептуальную метафору, привлекающую читательское внимание звуковой формой обозначающего слова, его поэтической аурой и соотнесенностью с одним из самых таинственных текстов, известных человечеству, потому способную сформировать соответствующее лексико-семантическое поле. Диктор НТВ мог завершить новостной блок, в котором центральное место занимали сообщения о климатических метаморфозах, следующей сентенцией: Ангелы на месте. Апокалипсис сегодня откладывается на потом (НТВ). Или собрание «малой» прозы известного медийного провокатора Алексея Цветкова «TV для террористов» явно с рекламной целью предварялось эпиграфом Из радиоперехвата: До сих пор все мыслители только пытались изменить мир. Наша задача — уничтожить его [Цветков 2002: 5]. Но  тиражирование метафоры рано или поздно пробуждает ментальные воспоминания, связанные с инстинктом самосохранения. Кто сегодня станет смотреть «600 секунд», даже если бывшему скандальному репортеру А. Невзорову будет предоставлена возможность реинкарнации этой телепередачи? Все-таки, видимо, можно констатировать наступление времени, когда кодовые вызовы могут использоваться автором маргинальным.

Третий уровень эстетизации связан, на наш взгляд, с тестированием медиатекста адресатом. Определяющее влияние на результаты этого тестирования оказывает речевая ситуация, «языковой вкус эпохи» (термин В. Костомарова), формирующийся под мощным давлением речевой моды. Правда, предписания речевой моды нигде и никем не фиксируются, разнотипные модные шаблоны утверждаются косвенно, хотя редакторы могут и прямо требовать от начинающих журналистов, например, использования существительного порядка в значении около, вызывающего, как сказал бы Б. А. Ларин, эстетически нестерпимые побочные ассоциации с официально-деловым стилем, но, с точки зрения редактора, как утверждают начинающие журналисты, символизирующего высокую и такую желанную для молодого специалиста принадлежность к профессиональному пространству. 

Сегодня влияние речевой моды проявляется мощно и разносторонне, естественно, в значительной степени влияет на представление об эстетических качествах медиатекста,  перечень которых открывается характеристикой платформы, на которой он транслируется (бумага, качество иллюстраций, технологические характеристики издания — разнообразие шрифтов, цветовой диапазон…). Так, «глянцевые» журналы по ценам распродажи с удовольствием покупают юные девушки как символ принадлежности к той части человечества, жизнь которой воспринимают как совершенную, максимально приближенную к пропагандируемому на всех уровнях публичной коммуникации прекрасному образцу. Ожидание соответствия совокупного журнального текста речевому идеалу связано с установкой адресата на обнаружение в лексической форме медиатекста не просто отдельных  лексических групп и пластов, определенного типа прецедентности, популярных медиаконцептов  вместо коренных славянских (толерантность — терпимость);  слов с отвлеченным значением, активизация которых может привести к угрожающей для национальной картины мира деактуализации целых семантических полей (см. по отношению к кому из новейших медийных персонажей используются определения добрый, умный, честный и т. п.); с установкой на игнорирование национальных норм общения, речевого этикета (особый шик — обращение телеведущих к седовласым отцам по имени); на деформацию интонационного рисунка русской речи (с невероятным энтузиазмом представители поп-культуры навязывают жаргонную орфоэпию, достаточно вспомнить популярную группу «А-Студио»).

Проанализированный материал убеждает в  том, что эстетизация медиатекста осуществляется не только при использовании традиционных элокутивных средств и приемов, но на всех этапах процесса текстопорождения: при отборе жизненного материала, при формировании содержания текста; при выборе алгоритма текстовой репрезентации такой категории, как авторства; при создании текстовой системы контактоустанавливающих средств как воплощения категории адресата.

Выводы. Наши наблюдения позволяют утверждать, что, несмотря на скептическое  отношение многих специалистов, процесс эстетизации действительно является одним из ключевых для современного российского медийного пространства и в закономерностях его проявляется действие классических риторических законов и принципов, до сих пор в значительной степени определяющих форматирование процесса текстопорождения в массмедиа. Практическая эстетика через феноменологический подход к медиатексту заставляет задуматься о многомерности, многоаспектности этого форматирования, осуществляемого на уровне отбора жизненного материала, проявляющегося в зависимости творческой деятельности журналиста от регламентирующих влияний и концепций речевой деятельности в публичном коммуникативном пространстве, от речевой моды, определяющей эстетические ожидания потребителей медиапродукции. 

Негативно оцениваемые результаты модернизации этого процесса, с которыми мы вынужденно сталкиваемся теперь ежедневно, связаны с опасностью окончательного исчезновения этической направленности эстетизации медиатекста.

© Цветова Н. С, 2017 

Аристотель. Поэтика. Риторика. СПб: Азбука, 2000. 

Зализняк А. А., Левонтина И. Б., Шмелев А. Д. Ключевые идеи русской языковой картины мира. М.: Языки слав. культуры, 2005.

Воронский А. К. Из современных литературных настроений // Воронский А. К. Литературно-критические статьи. М.: Сов. писатель, 1963. С. 117–126.

Дускаева Л. Р., Цветова Н. С. Стилистический облик мононационального периодического издания / Вестн. С.-Петерб. ун-та. Сер. 9. Филология. Востоковедение. 2013. Вып. 3. С. 252–259.

Кравченко С. А. Красноречие в газетном тексте // Русский язык в современном медиапространстве: сб. науч. трудов. Белгород: Политерра, 2009. С. 86–88.

Мильдон В. И. Эстетика Гоголя. М.: ВГИК, 1998. 

Мукаржовский Я. Исследования по эстетике и теории искусства. М.: Искусство, 1994.

Распутин В. Г. Видение / Распутин В. Г. Дочь Ивана, мать Ивана: повесть, рассказы. Иркутск: Издатель Сапронов, 2005. С. 445–454.

Романцова Т. Д. Словесный образ в журналистике: стилистический аспект: учеб. пособие.  Иркутск: Изд-во Иркут ун-та, 2013. 

Фещенко В. В., Коваль О. В. Сотворение знака: очерки о лингвоэстетике и семиотике искусства. М.: Языки слав. культуры, 2014. 

Хализев В. Е. Культурология в ее значимости для современного литературоведения // Литературоведение на пороге ХХ1 века: матер. междунар. науч. конф. МГУ, май 1997 г. М.: Рандеву-АМ, 1998. С. 34–41. 

Хогарт У. Анализ красоты. М.: Азбука, 2016. 

Цветков А. TV для террористов. Рассказы. СПб: Амфора, 2002.

Цветова Н. С. Федор Абрамов: эстетика слова писателя // Поморские чтения по семиотике культуры: сб. науч. статей и матер. Архангельск: Помор. ун-т, 2016.  С. 216–223.

Чернышевский Н. Г. Эстетические отношения искусства к действительности: <авторецензия>. СПб., 1855. URL: http://az.lib.ru/c/chernyshewskij_n_g/text_0100.shtml.

Aristotel. Poetics. Retoric [Poehtika. Ritorika]. St Petersburg, 2000. 347 р.

Chernyshevskij N. G. Aesthetic relationship of art to the reality [Ehsteticheskie otnosheniya iskusstva k dejstvitel’nosti: ]. St Petersburg, 1855. URL: http://az.lib.ru/c/chernyshewskij_n_g/text_0100.shtml.

Duskaeva L. R., Tsvetova N. S. Stylistic image of multinational periodical [Stilisticheskij oblik mnogonacional’nogo periodicheskogo izdaniya] // Vestnik of St Petersb. Univ. Ser. 9. Philology. Orientalism. 2013. Is. 3. Р. 252–259.

Feshchenko V. V., Koval O. V. The creation of symbol: essays about linguistic aesthetics and semiotics of art [Sotvorenie znaka: ocherki o lingvoehstetike i semiotike iskusstva]. Moscow, 2014. 

Halizev V. E. Cultural science in her importance for modern literary criticism [Kulturologiya v ee znachimosti dlya sovremennogo literaturovedeniya] // Literary criticism on a threshold of HH1 of a century: mater. of the Intern. sci. conf. [Literaturovedenie na poroge HKH1 veka: mater. mezhdunar. nauch. konf.]. MSU, May, 1997. Moscow, 1998. P. 34–41.

Hogart U. Analysis of beauty [Analiz krasoty]. Moscow, 2016. 

Kravchenko S. A. Eloquence in the newspaper text [Krasnorechie v gazetnom tekste] // Russian in modern media space: collection of sci. works [Russkij yazyk v sovremennom mediaprostranstve: sb. nauch. trudov]. Belgorod 2009. P. 86–88.

Mildon V. I. Gogols aesthetics [Estetika Gogolya]. Moscow, 1998. 

Mukarzhovskij Y. Aesthetic and theory of arts studying [Issledovaniya po ehstetike i teorii iskusstva]. Moscow, 1994. 

Rasputin V. G. Vision [Videnie] / V. G. Rasputin, the Daughter of Ivan, mother of Ivan: story, stories [Doch Ivana, mat’ Ivana. Povest’, rasskazy]. Irkutsk, 2005. P. 445–454.

Romantsova T. D. A verbal image in journalism: stylistic aspect [Slovesnyj obraz v zhurnalistike: stilisticheskij aspect: ucheb. posobie]. Irkutsk, 2013.

Tsvetkov A. Television for terrorists [TV dlya terroristov: rasskazy]. St Petersburg, 2002.

Tsvetova N. S. Fedor Abramov: an esthetics of the word of the writer [Fedor Abramov: ehstetika slova pisatelya] // The Pomor readings on culture semiotics: collection of sci. articles and materials [Pomorskie chteniya po semiotike kul’tury: sb. nauch. statej i mater.]. Arkhangelsk, 2016. P. 216–223.

Voronskij A. K. From modern literature spirit [Iz sovremennyh literaturnyh nastroenij] // Voronskij A. K. Literary-critical articles [Literaturno-kriticheskie stat’i]. Moscow, 1963. Р. 117–126.

Zaliznyak A. A., Levontina I. B., Shmelev A. D. 

Key ideas of Russian language world view [Klyuchevye idei russkoj yazykovoj kartiny mira]. Moscow, 2005.