Вторник, Май 22Институт «Высшая школа журналистики и массовых коммуникаций» СПбГУ

ТЕЛЕВИЗИОННАЯ РЕЧЬ В ФОНОСТИЛИСТИЧЕСКОМ РАКУРСЕ

В статье излагаются результаты исследования орфоэпической составляющей телевизионной речи в разные произносительные эпохи. Материалом исследования послужили записи информационных, публицистических и познавательных программ. Анализ языкового материала показал, что установка на единообразие, принятая профессионально-ориентированными словарями, не отвечает реальному положению вещей, а стилистическая гибкость телевизионной речи, характерная как для советской, так и постсоветской эпохи, является следствием и отражением многоплановости самого телевещания.

TELEVISION SPEECH IN THE PHONOSTYLISTIC ASPECT 

The paper deals with the results of the study of the orthoepical components of the television speech in the different pronunciation epochs. The material of the study is based on the recording of information, publicistic and cognitive programs. The analysis revealed that the direction on the uniformity adopted by professionally-oriented dictionaries does not respond to the real situation. Stylistic flexibility of the television speech characteristic for Soviet- and Postsoviet epochs is a consequence and reflection of the diversity of the television broadcast.

Ирина Андреевна Вещикова, кандидат филологических наук, доцент кафедры стилистики русского языка Московского государственного университета имени М. В. Ломоносова 

E-mail: irinavmgu@gmail.com

Irina Andreevna Veshchikova, PhD, Associate Professor of the chair of the Russian language stylistics of the Faculty of Journalism, Lomonosov Moscow State University 

E-mail: irinavmgu@gmail.com

УДК 81.355 
ББК 81.1 
ГРНТИ 16.21.61 
КОД ВАК 10.02.01

Для каждой цели свои средства, таков должен быть лозунг лингвистически культурного общества.

Г. О. Винокур. 
Культура языка, 1929

Орфоэпия телеречи в свете нормативных предписаний. Всегда считалось, что телевизионная речь (как и сценическая речь) находится в особых отношениях к другим разновидностям литературного языка и противопоставлена им «по степени кодифицированности и эталонности произношения» [Каленчук, Касаткина 2007: 319]. Чтобы представить суть и содержание индивидуальных черт звучащих СМИ, обратимся к профессионально-ориентированным ортологическим источникам — знаменитому «Словарю ударений для работников радио и телевидения» (первое изд. — 1960 г., последнее — 2000 г.; далее — СУ) и дополняющим его пособиям М. В. Зарвы [Зарва 1971; Зарва 1976], ибо именно они в исследуемой нами сфере бытования литературного языка задают нормативные ориентиры. Ключевое в этом случае требование общеизвестно и заключается в установке на единообразие, в соответствии с которой практические руководства и справочники для представителей студии «всегда рекомендуют только один из двух сосуществующих в языке равноправных акцентных вариантов», мотивируя это так: «чтобы не было разнобоя в речи журналистов, чтобы не возникала ситуация, которую когда-то высмеяли дикторы радио в шуточных куплетах: «Собкор сказал “Кара́кас”, а диктор — “Карака́с”». Подобное, к сожалению, наблюдается в современном эфире каждый день <…> Такой разнобой в эфире нежелателен, особенно в информационном вещании. По-разному произнесённое одно и то же слово <…> привлекает к себе внимание. Это мешает слушателям сосредоточиться на сути сообщения, их внимание переключается с содержания передачи на её форму» [Агеенко, Зарва 2000: 3]. Но посмотрим, что содержательно скрывается за установкой на единообразие. Существенными здесь оказываются следующие моменты: 1) отказ от вариантов «как в плане хронологическом — старые и новые, так и в плане стилевом — книжные и разговорные», которые тем не менее «в других сферах речевого общения <…> закономерно используются» [Агеенко, Зарва 1984: 3]; 2) признание стилистически значимыми вариантов, формирующих нейтральный стиль; 3) отсутствие произносительных различий между разными сегментами телевизионной речи (далее — ТВР). Из таких предписаний автоматически вытекает, что индикатором качества «слова в эфире» на уровне орфоэпии становится соответствие используемых в нем собственно произносительных и акцентологических вариантов кодифицированной норме, представленной одним вариантом. 

Проблемная ситуация и цели исследования. Позиция, согласно которой правильным и оптимальным для практики телевидения и радиовещания является только один вариант произношения и ударения, была принята как аксиома на рубеже 5060-х годов XX века, никогда не подвергалась проверке и лишь в единичных случаях получала критическое осмысление. Одна из такого рода оценок принадлежит Е. А. Брызгуновой, которая, говоря о сосуществующих вариантах произношения, отмечала: «Это та сфера, где рекомендации редакторов радио и телевидения не всегда можно назвать корректными» [Брызгунова 2003: 195].

Очевидно, что наблюдаемая во многих телевизионных материалах рассогласованность между видением идеального произношения и реальной практикой профессионалов массмедиа не должна оставаться без внимания и заставляет обратиться к записям программ разных жанров, принадлежащим разным произносительным эпохам, с целью установить: 

• можно ли считать расширение границ кодифицированной нормы (за счёт использования вариантов) законным, или же это дефект коммуникации? 

• правомерно ли утверждение, что «разговорное произношение можно услышать в эфире лишь в речи людей, привлечённых к участию в передаче, но не представляющих официально советское радиовещание и телевидение» [Зарва 1976: 26]?

• что управляет выбором орфоэпических синонимов? 

• объясняется ли гетерогенность ТВР только лишь расширением состава участников массовой коммуникации, ослаблением её официальности, отказом от чтения «по бумажке», безразличным отношением журналистов к норме?

На эти вопросы, важные для теории и практики как телевещания, так и орфоэпии, мы и попытаемся ответить, предварительно заметив, что фоностилистическая проблематика применительно к ТВР уже была объектом исследовательского внимания [Зарва 1971; Кузьмина 1996; Лаптева 2000]. Однако содержащиеся в таких работах размышления трудно признать исчерпывающими, поскольку все они, будучи так или иначе сфокусированы на противопоставлении «фонетика кодифицированного литературного языка/фонетика разговорной речи», рассматривают его безотносительно к проблеме принципов устройства орфоэпии ТВР. 

Приводимые ниже данные были получены в результате анализа текстов, оцениваемых аудиторами как качественные. Естественно, что мы опирались на интуитивные представления литературно говорящего социума, полагая, что носители языка обычно улавливают, какие формы и в каких ситуациях уместны и мотивированы, а какие нежелательны и нуждаются в синонимических заменах. О «присутствии в сознании носителей литературного языка представления о функционально-стилевой прикреплённости различных языковых форм» писал ещё Д. Н. Шмелёв, подчёркивая: «То, что мы обычно замечаем несоответствия между назначением высказывания и его оформлением, говорит о присутствии в сознании говорящих этих правил» [Шмелёв 1989: 15].

Фоностилистические особенности ТВР новейшего времени. Особый интерес для рассматриваемой темы представляют информационные программы, поскольку, с одной стороны, они — «“лицо” любой телекомпании, опорные точки вещательного дня» [Телевизионная журналистика 2005: 286] и за ними закреплены культурно-просветительские функции, с другой стороны, типичные для ведущих таких программ условия продуцирования, основанные на чтении заранее подготовленного текста, должны препятствовать появлению не предусмотренных нормой вариантов. Говоря словами М. В. Панова, «чтение враждебно разговорной фонетике» [Панов 1990: 67].

Итак, изучение информационных текстов сквозь призму нормативных предписаний СУ выявляет сложные отношения между ними. Сразу же останавливает на себе внимание отсутствие единообразия в их орфоэпическом оформлении, что создаётся за счёт разного использования, с одной стороны, кодифицированных форм, с другой — разговорных (или, по другой терминологии, некодифицированных, компрессированных и т. п.). 

Далее, они оказываются разнородными в отношении принципов отбора кодифицированных форм. Ежедневные новостные программы, точнее, исполняющие их дикторы-ведущие стремятся держаться ограничений, устанавливаемых профессионально-ориентированными словарями. (Вопрос о присутствии в речи ряда дикторов нелитературных произнесений мы оставляем в стороне, поскольку он не относится к проблеме закономерностей использований кодифицированной нормы и, кроме того, об ошибках в СМИ уже много написано, хотя и не всегда корректно.) Что касается информационно-аналитических программ, то их авторы-ведущие, имена которых часто вынесены в заголовок программы, как будто бы более свободны в своём выборе: они не отказываются от предоставляемых произносительной системой возможностей и сознательно или бессознательно становятся проводниками нормативных установлений академических словарей [Орфоэпический словарь 1997], утверждающих, что нормативность не исключает вариантов. Приведём два простых примера. Если сопоставить произношение твёрдого/мягкого согласного перед орфографическим е в иноязычных словах, по отношению к которым литературная норма допускает двоякое звучание, то, судя по материалу, дикторы-ведущие предпочитают тот из сосуществующих в пределах правильного вариант, который выбран авторами и редактором СУ, например, аг[ре]ссия, [те]ррор, конг[ре]сс, п[ре]сса, стра[те]гия, [се]ссия и т. д. Для ведущих аналитических программ вполне тривиален и условно второй вариант, разрешаемый академическими словарями: не только аг[ре]ссия, [те]ррор, конг[ре]сс, стра[те]гия, [се]ссия, но и аг[рэ]ссия, [тэ]ррор, конг[рэ]сс, стра[тэ]гия, [сэ]ссия и т. д. Другой показательный пример — произношение имён собственных. Если СУ предписывает варианты Ба́ли, Ки́жи, ПА[СЕ], то большинство работающих в дикторском амплуа последуют этому совету, тогда как ведущие информационно-аналитических программ могут себе позволить действовать без оглядки на СУ и даже высказывать на этот счёт свои соображения. Например, А. Пушков — автор и ведущий программы «Постскриптум» — всегда произносит [ПАСЭ], хотя СУ этот вариант не упоминает. И это не будет ошибкой. Автор и ведущий программы «Вести в субботу с Сергеем Брилёвым» говорит в эфире: «Честно сказать, не понимаю всего того сыра-бора, который возник вокруг темы Киже́й. Я уж буду ставить привычное мне ударение». И это тоже не будет ошибкой. Более того, некоторые словари в настоящее время считают его более предпочтительным для эфира. Сходная стратегия поведения отмечается у ведущих и других персонифицированных программ, публицистических и познавательных, о чём свидетельствует суждение А. Архангельского — автора, ведущего и руководителя программы «Тем временем»: «Хотя у меня практика другая. Я ориентируюсь на словари предшествующего поколения, т. е. для <…> медийной среды, если это не репортажи, не сверхсовременные задачи, лучше ориентироваться на <…> “лучше отстать”». Для дикторов-ведущих подобные «вольности», конечно же, невозможны.

Наконец, в информационных программах наряду с кодифицированными систематически звучат и некодифицированные разговорные варианты. Не нарушает ли их употребление литературность (правильность) речи? Не влечёт ли их присутствие в массмедиа снижение качества текста? Здесь нет простого и однозначного ответа. Если за точку отсчёта принять рекомендации профессионально ориентированных словарей и пособий, которые считают нежелательным выход за пределы нейтрального поля, то можно было бы ограничиться утверждением, что применение в студии некодифицированных разговорных вариантов — это изъян, свидетельствующий о недостаточной речевой культуре на экране. Но тогда придётся признать наличие «минусов» едва ли не в большей части текстов. 

Однако воздержимся от поспешных суждений, полагая целесообразным пойти иным путём и выяснить, все ли сегменты ТВР открыты/закрыты и проницаемы/непроницаемы для разговорных форм и в чём состоит специфика их функционирования в условиях телеэфира. Но прежде чем перейти к характеристике конкретных фактов, важно обратить внимание на то, что «объективно встречающиеся в разных условиях формы: gvrít, gəvrít, gərít, gərít, grít и т. д.» [Щерба 1957: 21] попали в объектив лексикографов только в XXI в. Авторы нового «Большого орфоэпического словаря русского языка» [Каленчук, Касаткин, Касаткина 2012] включили их в словник с пометами: абстракционизм — абстракц[ыа]низм, в беглой речи возможно абстракц[а]низм; тысяча — ты[с’иеч’]а, в беглой речи обычно ты[ш’ш’]; театр — [т’иеа]три допуст. [т’атр], оставив открытым ряд важных с точки зрения практики — в том числе и журналистской — вопросов: законны ли варианты типа п[иеие]ся́т вне беглой речи? Уместны ли они при чтении новостей, для которых быстрый темп вполне обычное явление? Какие ещё факторы (кроме темпа) влияют на выбор того или иного варианта?

Исследованный материал свидетельствует о том, что наличие кодифицированных и некодифицированных разговорных произнесений может варьироваться от жанра к жанру, от диктора-ведущего к автору-ведущему. Кстати, это хорошо ощущают и сами представители студии: «Телевизионный ведущий, общаясь со своей аудиторией, должен говорить на максимально живом языке, даже если это приводит к каким-либо языковым ошибкам. Можно говорить по-своему, с какими-то своими особенностями. Всё это может создать некий интересный характер передачи, делающей её непохожей на другие. Образцовый литературный язык — прерогатива дикторов» [Светана-Толстая 2007: 298]. Действительно, между информационными новостными и информационно-аналитическими передачами нет ни тождества, ни непроницаемых границ, хотя общий вектор употребления некодифицированных разговорных вариантов достаточно отчётливо просматривается: дикторы-ведущие стремятся их избегать, в то время как авторы-ведущие могут вести себя по-разному в зависимости от индивидуальной речевой манеры. 

Накопленная к настоящему времени база данных даёт основания говорить о том, что требование литературности не означает отказа от использования фонетических компрессий, правда, с одним принципиально важным условием. ТВР как разновидность литературного языка (речь идёт о текстах, где фонетическое варьирование не вызывает отрицательной оценки) включает подобные формы избирательно. Избирательность в употреблении фонетических компрессий обнаруживает себя двояким образом. Систематизация наиболее частотных вариантов позволяет уловить определённую направленность в их отборе: чем больше какая-либо форма удалена от кодифицированной нормы, тем реже она используется в качественных телевизионных текстах и наоборот; если для узнавания какого-либо варианта требуется дополнительный контекст или знание ситуации речи, представители студии стремятся их избегать; если слово имеет более одной разговорной формы, то выбор обычно делается в пользу варианта, наименее отличного от кодифицированного и тем самым наименее заметного на слух. Исключений из этих «правил» немного, хотя они, безусловно, есть. В таких случаях сигналом критического отношения могут быть ремарки типа «разговорно», «невнятно», «скороговорка», «плохая дикция» и т. п. Ещё одно ограничение связано с тем, что замена кодифицированный компрессированный вариант отмечается более или менее регулярно только в нескольких случаях, знание которых обычно помогает держать их под контролем. Это: 1) слова, содержащие многоморфемные единства -тельн-, -тельск-, -тельств-, -ственн-; 2) слова с сочетанием согласных, поведение которых зависит как от конкретной лексической единицы, так и от позиции сочетания в начале, середине или конце слова; 3) слова с интервокальными согласными с той, однако, оговоркой, что эффект нулизации чаще всего распространяется на некоторый вполне обозримый перечень слов; 4) слова разной частеречной принадлежности, дифференциальным признаком которых является подвижность звукового состава; 5) слова, звучание которых отличает такая особенность: «На стыках слов все время заударные слоги мнутся и наезжают друг на друга» [Панов 1990: 177]. 

Приведённые факты — разнообразие репертуара наличествующих в современном телеэфире орфоэпических форм — первоначально заставили думать, что исповедуемые профессионально ориентированными словарями нормативные установки отражают уходящую или ушедшую ситуацию. По мере изучения и осмысления старых записей стало ясно, что для проверки работоспособности предписаний и требований СУ, необходимо исследование текстов предшествующей произносительной эпохи, тем более что созданные в советский период телетексты считаются эталонными.

Телевизионная практика советского времени. При обсуждении орфоэпии теле- и радиоречи советского времени принято подчёркивать её образцовый характер: «Информационно-публицистический стиль, воплощённый в речи радио- и теледикторов, в наибольшей степени олицетворяет орфоэпическую норму кодифицированного литературного языка, он близок к воплощению эталона, идеала литературной речи» [Кузьмина 1996: 13]. Как видно, фонетисты полагали правомерным судить об устройстве орфоэпической составляющей стиля в целом, выбрав, как они утверждают, «жанры, которые были бы наиболее типичными для того или иного функционального типа или стиля речи» [Кузьмина 1996: 10]. Думается, что это был не совсем верный путь, в результате которого недикторская ТВР советского периода оказалась вне исследовательского внимания. 

К сожалению, подсказки теоретиков, критиков и практиков телевидения о необходимости взглянуть на телевещание с учётом его многоплановости не были услышаны языковедами: «Несмотря на всё своё обаяние, теледиктор  — фигура слишком условная <…> Ираклий Андроников писал о том, что необходимо выработать хотя бы дикторские амплуа. Дикторов надо дифференцировать по профилю передач, по кругу тем и даже по времени появления в эфире. Впрочем, в этом случае уместнее будет уже говорить не о дикторах, а, скорее, о ведущих самостоятельные программы, о людях не только сведущих в своей области, но и интересных самих по себе» [Муратов 2009: 44]. Поэтому для анализа нами были привлечены в первую очередь записи «персональных передач», для ведения которых обычно приглашались признанные в профессии лица, знакомые и интересные зрителю. В их числе: «Международная панорама», положившая начало информационно-аналитическому вещанию (разные выпуски вели А. Овсянников, А. Бовин, И. Фесуненко, Вс. Овчинников, Г. Герасимов, В. Ильяшенко, Б. Стрельников, Б. Калягин и др.); информационно-публицистическая программа «Камера смотрит в мир» (разные выпуски вели Г. Боровик, И. Фесуненко и др.); публицистические фильмы В. Зорина; выступления И. Андроникова, которого называют «эталоном человека, ведущего свою программу» [Муратов 2009: 44] и с именем которого связано становление «экранного прообраза амплуа “телевизионного рассказчика”» [Муратов 2009: 259]. В то же время не осталась в стороне и собственно дикторская речь, вставки которой есть в каждом выпуске «Международной панорамы» и которая представлена текстами знаменитых радио- и теледикторов, такими как Ю. Левитан, А. Шатилова и др. 

Что же показал данный материал? Начнём с обзора дикторской речи, поскольку именно она принимается здесь за «точку отсчёта». Все тексты в дикторском прочтении орфоэпически очень близки и легко узнаваемы. Первое, что не может не заметить современный зритель, — это приподнято-празднично-патетическая и сугубо официальная тональность, а также тип автора — коллективный и не индивидуализированный. В этом плане дикторская речь перекликается с газетной, характеризуя которую учёные-стилисты отмечают: «Доминирующей в газете была возвышенно-торжественная тональность <…> Весьма характерен для этого периода тип автора, концентрирующего в себе идеологические и политические устремления эпохи. В нем резко выделяется лишь одна грань, явно гипертрофированная. Автор — человек социальный <…> Индивидуальный подход к действительности, к речи, как правило, отсутствует. Коллективное мы полностью поглотило авторское я, что призвано было демонстрировать политическое единомыслие и отражалось в коллективных, обезличенных формах речи» [Солганик 2003: 262–263].

Вторая черта касается качества речи, обнаруживающего себя через такие признаки, как «чёткость артикуляционных переходов от звука к звуку — к слогу — к слову — к концу предложения», «умение держать <…> интенсивность звука до конца предложения, односинтагменного и многосинтагменного» [Брызгунова 2003: 196]. 

Третья характерная черта — точность выполнения нормативных предписаний профессионально-ориентированных словарей, хотя и с некоторыми исключениями. Среди участков, где невозможно сохранить единообразие и избежать хронологически соотнесённых вариантов, — окончания прилагательных мужского рода единственного числа именительного и винительного падежей на -кий, -гий, -хий и возвратные частицы —ся, -сь. Такое положение дел со стороны теоретиков и практиков звучащих СМИ получало неодобрительные оценки: «Тем не менее не подлежит сомнению, что идентичности в произношении дикторов нет (речь идёт о произношении -ся, -сь.И. В.). А  если помнить, какую огромную роль играет в системе массовой информации в её устной форме единообразие произношения, то станет очевидным, что это один из моментов, требующих к себе внимания» [Зарва 1976: 51]. 

Ещё одна черта касается разговорной фонетики, элементы которой появляются как единичные вкрапления даже при озвучивании Ю. Левитаном речи И. Сталина на параде Красной армии 7 ноября 1941 года в Москве (ко(г)да — 2 раза, то(г)да — трижды, ес(т)ь, независимос(т)ь), нек(о)т(о)рые) или при озвучивании перевода интервью премьер-министра Великобритании М. Тэтчер А. Шатиловой (естестест(вен)но, единс(твен)ное, промежу[тч’]ный, действит(ель)но, деят(ель)ности, доста[тч’]но) и т. д. 

Наконец, стоит сказать о нелитературных орфоэпических формах, некоторые из которых проникали в речь даже образцовых дикторов. Например, А. Шатиловой было произнесено ле[к]че, вероисповеда́ние, ра́звита наука. Попутно заметим, что, по свидетельству фонетистов старшего поколения, «непоследовательность и, если хотите ошибки, мы можем найти даже у великих актёров Малого театра старшего поколения, в том числе ушедшего из жизни» [Аванесов 1986: 20]. 

Тексты информационно-аналитических, публицистических и просветительских программ, авторами и ведущими которых были известные и влиятельные журналисты или авторитетные в своей профессии лица, с фонетической точки зрения устроены гораздо сложнее дикторских. Посмотрим, отразилась ли на орфоэпическом облике текста смена тональности (от возвышенной, официальной к нейтральной) и типа автора (от коллективного мы к авторскому я). Заметными здесь оказались уже знакомые по современным текстам особенности, связанные с утратой равновесия между узусом и нормативными предписаниями для профессионалов СМИ. 

Одна особенность состоит в расширении кодифицированной составляющей произносительной нормы за пределами дикторской речи. Показателен, в частности, такой нюанс, как обычность употребления не только равноправных вариантов, но и неравноправных, один из которых в академических словарях снабжается пометой допустимо, передающей «менее желательный вариант нормы, который тем не менее находится в пределах правильного» [Орфоэпический словарь 1997: 5]. 

Вторая связана с тем, что в каждой записи при доминирующем положении кодифицированных присутствуют и некодифицированные литературные варианты. И такие тексты — скорее правило, чем исключение. Кроме регулярности их использования, надо зафиксировать ещё две особенности. Во-первых, материалом для компрессий служат те же самые случаи, что и в современных текстах, во-вторых, аналогичными являются тенденции их употребления. Тем самым тезис о том, что подобные формы отсутствуют в произношении работников радио и телевидения, а также господствующее в научной литературе представление, в соответствии с которым проникновение вариантов типа здрасьте в ТВР следует считать инновацией, оказываются опровергнутыми. Суждение же М. В. Панова полностью подтверждаются: «Может быть, мы все-таки заблуждаемся, приписывая успехи разговорной фонетики последним десятилетиям? Не будь она обычной в жёлтой системе, не оказалась бы она такой частой гостьей в лекции Д. Н. Ушакова» [Панов 1990: 176]. 

Наконец, нельзя обойти молчанием такой неочевидный факт, как наличие в произношении работающих в студии журналистов просторечных и диалектных черт: обле́гчит, [ч]тобы, отвер[х], вокру[х], ни[х]то, п[рэ]сса (А. Бовин); Никарагуа́, о со́зыве, упроче́ние (В. Ильяшенко); Никарагуа́, дипломати[тс]кий, [ч]то, миллиар[де]р, трид[ца]ти (Б. Стрельников); разобра́лись, при́нялись, подня́ло, [те]зис (Г. Боровик); ску[чн]о, [дэ]тали (И. Андроников). 

В настоящее время в речи ведущих информационно-аналитические программ региональные особенности отсутствуют, а так называемые просторечные встречаются редко. Если принять во внимание орфоэпические особенности текстов советского периода, то к ним можно отнести характеристику, выдвинутую по отношению к текстам новейшего времени: «Звучащая речь в средствах массовой информации всё более близка к обычной речи, причём не только в её кодифицированном варианте, но и других, менее строгих формах» [Каленчук, Касаткина 2003: 318].

Выводы. Полученные результаты заставляют задаться вопросом: можно ли признать убедительными нормативные предписания СУ относительно того, что, как отмечает М. В. Зарва «сказанное выше о требованиях к произношению дикторов в равной степени относится к произношению радио- и телекомментаторов, корреспондентов, репортёров, очеркистов, артистов — всех, кто выступает как представитель советского радиовещания и телевидения» [Зарва 1976: 28]. 

Ответ здесь может быть только отрицательным, поскольку записи недикторской речи двух синхронных срезов демонстрируют систематические отступления от так называемой идеальной нормы. По-видимому, если большая часть телевизионных текстов указанного типа вступает в конфликт с нормативными рекомендациями СУ, то, вероятно, надо задуматься над самими нормативными предписаниями. Это касается орфоэпической ситуации обеих произносительных эпох.

Установка на единообразие не может быть экстраполирована на все сегменты ТВР, а соответствие ей не должно быть единственным мерилом качества телетекстов как советского, так и постсоветского периода. 

Надо признать, что орфоэпический облик телевизионных текстов создаётся разным соотношением двух основных типов форм и норм. При описании норм в условиях эфира важно учитывать, что они могут быть представлены как одним, так и двумя вариантами. Поведение некодифицированных вариантов, более причудливо: одна и та же форма может быть оценена двояко (как положительно, так и отрицательно) в зависимости от конкретных коммуникативно-прагматических условий речи. Это находит своё объяснение в том, что некодифицированные варианты фонетически очень пестры и, как следствие, градуированы в нормативно-стилистическом плане. 

Вследствие этого при рассмотрении фонетических компрессий необходимо иметь в виду ряд нюансов: 1) за исключением немногих случаев в ТВР нет табу на употребление некодифицированных разговорных вариантов, но очевиден запрет на использование всего их спектра; 2) фонетические компрессии, точнее, разные их типы, используются не на всём медиапространстве: в текстах, где авторское «я» не предусмотрено нормой, они стремятся к нулю, тогда как в текстах, где присутствует индивидуальность говорящего, наличие некоторых типов компрессий вполне органично; 3) данный тип вариантов образует континуум, восприятие элементов которого как своих или чужих в разных сегментах ТВР в значительной степени обусловливается степенью их удалённости от кодифицированного варианта.

Сведения, почерпнутые из текстов разных произносительных эпох, убеждают в том, что стилистическая гибкость орфоэпии ТВР является следствием и отражением многоплановости самого телевещания. По-видимому, это отсутствие единообразия изначально было присуще ТВР как разновидности современного русского литературного языка. Такое положение дел вполне согласуется с представлениями теоретиков журналистики о том, что «хроникальный сюжет и публицистическая программа должны отличаться по изобразительно-выразительным средствам, по языку. Что уместно, скажем, в монологах Э. Радзинского <…> то не позволяется репортёру в новостях. Хотя и это правило — не без исключений» [Телевизионная журналистика 2005: 241].

В заключение повторим мысль, представляющуюся принципиальной для орфоэпии телевещания. Телевизионные программы с точки зрения формирующих их произносительный облик вариантов многообразны, в противопоставленности разных сегментов ТВР нет конфликта и противоречия. Поэтому выносить однозначные оценки о правильности/неправильности, уместности/неуместности употребления какого-либо варианта в ТВР вообще, без конкретизации таких параметров, как тональность речи, тип программы, жанр, амплуа, тип автора и др. не вполне корректно. 

© Вещикова И. А., 2014

1. Аванесов Р. И. Вопросы русского сценического произношения // Культура речи на сцене и на экране. М., 1986. 

2. Агеенко Ф. Л., Зарва М. В. Словарь ударений для работников радио и телевидения / Под ред. Д. Э. Розенталя. М., 1984. Изд. 5-е.

3. Агеенко Ф. Л., Зарва М. В. Словарь ударений русского языка / Под ред. М. А. Штудинера. М., 2000. Изд 8-е.

4. Светана-Толстая С. В. Русская речь в массмедийном пространстве. М., 2007. 

5. Брызгунова Е. А. Связь внутренних законов языка с нормой устной речи // Язык СМИ как объект междисциплинарного исследования: Учебное пособие. М., 2003. 

6. Винокур Г. О. Культура языка. М., 1929. 

7. Зарва М. В. Произношение в радио- и телеречи. М., 1976.

8. Зарва М. В. Слово в эфире. О языке и стиле радиопередач. М., 1971. 

9. Каленчук М. Л., Касаткина Р. Ф. Звучащая речь в средствах массовой информации // Язык массовой и межличностной коммуникации. М., 2007. 

10. Каленчук М. Л., Касаткин Л. Л., Касаткина Р. Ф. Большой орфоэпический словарь русского языка. Литературное произношение и ударение начала XXI века: норма и её варианты. М., 2012. 

11. Кузьмина С. М. Состояние и задачи исследования русской фонетики в функционально-стилистическом аспекте // Русский язык в его функционировании. Уровни языка. М., 1996. 

12. Лаптева О. А. Живая русская речь с телеэкрана. Разговорный пласт телевизионной речи в нормативном аспекте. М., 2000.

13. Муратов С. А. Кофе и люди // Телевидение в поисках телевидения. М., 2009. 

14. Муратов С. А. Легенды и мифы вокруг ТВ // Телевидение в поисках телевидения. М., 2009.

15. Орфоэпический словарь русского языка: Произношение, ударение, грамматические формы / Под ред. Р. И. Аванесова. М., 1983.

16. Панов М. В. История русского литературного произношения XVIIIXX вв. М., 1990. 

17. Солганик Г. Я. О языке и стиле газеты // Язык СМИ как объект междисциплинарного исследования: Учебное пособие. М., 2003. 

18. Телевизионная журналистика: Учебник. М., 2005. Изд. 4-е.

19. Шмелёв Д. Н. Функционально-стилистическая дифференциация языковых средств // Грамматические исследования. Функционально-стилистический аспект. М., 1989. 

20. Щерба Л. В. О разных стилях произношения и об идеальном фонетическом составе слов // Избранные работы по русскому языку. М., 1957. 

1. Avanesov R. I. Questions of the Russian stage pronunciation [Voprosy russkogo scenicheskogo proiznosheniya] // Culture of speech on the stage an on the screen. Moscow, 1986. 

2. Ageenko F. L., Zarva M. V. Dictionary of stresses for employees of radio and television [Slovar udarenij dlya rabotnikov radio i televideniya] / Ed. by D. E. Rosental. Moscow, 1984. 

3. Ageenko F. L., Zarva M. V. Dictionary of stresses of Russian language [Slovar udarenij russkogo yazyka] / Ed. by M. A. Studiner. Moscow, 2000. 

4. Svetana-Tolstaya S. V. Russian speech in the massmedia space [Russkaya rech v massmedijnom prostranstve] / Ed. by Yu. N. Zasursky. M., 2007. 

5. Bryzgunova E. A. Relation of internal laws of the language with norm of speech [Svyaz vnutrennikh zakonov yazyka s normo ustnoj rechi] // Language of massmedia as an object of inter disciplinary research: a educational manual. Moscow, 2003.

6. Vinokur G. O. Culture of language [Kultura yazyka]. Moscow, 1929. 

7. Zarva M. V. Pronunciation in radio– and telespeech [Proiznoshenie v radio i telerechi]. Moscow, 1976.

8. Zarva M. V. Word in the air. About the language and style of radio broadcasting [Slovo v efire. O yazyke i stile radio peredach]. Moscow, 1971. 

9. Kalenchuk M. L., Kasatkina R. F. Sounding speech in the massmedia [Zvuchashhaya rech v sredstvakh massovoj informacii] // The language of the mass and interpersonal communication. Moscow, 2007. 

10. Kalenchuk M. L., Kasatkin L. L., Kasatkina R. F. Large orphoepic dictionary of the Russian language. Literary pronunciation and accent of the beginning of the XXI century: the norm and its variants [Bolshoj orfoehpicheskij slovar russkogo yazyka. Literaturnoe proiznoshenie I udarenie nachala XXI veka: norma i ejovarianty]. Moscow, 2012. 

11. Kuzmina S. M. State and tasks of the study of Russian phonetics in functional — stylistic aspect [Sostoyanie i zadachi issledovaniya russkoj fonetiki v funkcionalno-stilisticheskom aspekte] // Russian language in its functioning. Levels of language. Moscow, 1996. 

12. Lapteva O. A. Live Russian speech on television. The colloquial layer of a televised speech in the normative aspect [Zhivaya russkaya rech s teleehkrana razgovornyj plast televizionnoj rechi v normativenom aspekte]. Moscow, 2000.

13. Muratov S. A. Coffee and people [Kofe i lyudi] // The television in search of television. Moscow, 2009. 

14. Muratov S. A. Legends and myths around the TV [Legendy i mify vokrug TV] // The television in search of television. Moscow, 2009.

15. Orphoepic dictionary of the Russian language: Pronunciation, accent, grammatical forms [Orfoehpicheskij slovar russkogo yazyka proiznoshenie udarenie grammaticheskie formy] / Ed. by R. I. Avanesov. Moscow, 1983.

16. Panov M. V. History of the Russian literary pronunciation of the XVIII–XX centuries [Istoriya russkogo literaturnogo proiznosheniya XVIIIXX vv.]. Moscow, 1990. 

17. Solganik G. Y. About the language and style of the newspaper [O yazyke i stile gazety] // Language of massmedia as an object of interdisciplinary research: Educational manual. Moscow, 2003. 

18. TV journalism: Textbook [Televizionnaya zhurnalistika. Uchebnik]. Moscow, 2005. 

19. Shmelev D. N. Functional-stylistic differentiation of language means [Funkcionalno-stilisticheskaya differenciaciya yazykovykh sredstv] // Grammar studies. Functional-stylistic aspect. Moscow, 1989. 

20. Shcherba L. V. About different styles of pronunciation and perfectphonetic composition of words [O raznykh stilyakh proiznosheniya i ob idealnom foneticheskom sostave slov] // Selected works on the Russian language. Moscow, 1957.