Понедельник, Ноябрь 19Институт «Высшая школа журналистики и массовых коммуникаций» СПбГУ

РЕЧЕВАЯ ЭКСПЛИКАЦИЯ СИТУАЦИОННОЙ МОДЕЛИ: ЛИНГВОПРАКСИОЛОГИЧЕСКИЙ ПОДХОД (НА МАТЕРИАЛЕ ТРЭВЕЛ-ТЕКСТА)

В статье в лингвопраксиологической перспективе рассматриваются способы представления в тексте ситуационной модели, отражающей этапы восприятия внеязыковой действительности и последовательность когнитивных (логических) операций, совершаемых автором трэвел-текста. 

SPEECH EXPLICATION OF A  SITUATION MODEL: LINGUISTIC PRAXEOLOGY APPROACH (BASED ON TRAVELOGUE) 

The article is dedicated to explanation from the linguistic praxeology positions in what ways a situation model can be explicated in a text. A situation model is presumed to reveal the  perceptional and cognitive phases of the author’s contacts with the real world.

Редькина Тамара Юрьевна, кандидат филологических наук, доцент кафедры речевой коммуникации Санкт-Петербургского государственного университета 

E-mail: t_redkina@inbox.ru

Tamara Yurievna Redkina, PhD, Associate Professor of the Chair of Speech Communication, St Petersburg State University

E-mail: t_redkina@inbox.ru

УДК 81-133 
ББК 76.02 
ГРНТИ 19.41.41 
КОД ВАК 10.01.10

При изучении медиатекста как продукта профессиональной речевой деятельности важным аспектом является его характеристика с позиций лингвопраксиологического подхода: «Для лингвопраксиологии центральными становятся экстралингвистические факторы профессионального поведения, что позволяет установить правила эффективного использования языка в профессиональной речи, объяснить формирование тех или иных речевых проявлений» [Дускаева 2014: 8]. Лингвопраксиологический подход не только позволяет выявить критерии качественной профессиональной речи, но и обусловливает необходимость обращения к вопросу об оптимальных моделях представления семантических объектов (предметов, событий и фактов) в журналистском произведении, что предполагает формально-содержательный анализ коммуникативно-тематических блоков медиатекста, репрезентирующих элементы внеязыковой действительности, при осмыслении которых в сознании говорящего активизируются определенные фреймы (сценарии). Таким образом, лингвопраксиология медиатекста как новое направление в медиалингвистике взаимодействует с теми направлениями речеведения и — шире — языкознания, которые изучают текст как продукт речемыслительной деятельности человека. 

Связь языка и мысли в процессе текстопорождения, в настоящее время закрепленная как объект исследования за психолингвистикой (И. Н. Горелов, Т. М. Дридзе, Н. И. Жинкин, А. А. Леонтьев, А. Р. Лурия, Л. В. Сахарный, Ю. А. Сорокин, Н. Хомский и др.) и когнитивной лингвистикой (Н. Д. Арутюнова, А. Вежбицкая, В. Г. Гак, Р. Гжегорчикова, А. Е. Кибрик, И. М. Кобозева, Дж. Лакофф, Е. В. Падучева, Ю. С. Степанов, Б. Тошович, Ч. Филлмор и др.), была предметом размышления уже для философов Античности. О необходимости изучения языка в его единстве с мыслью более ста лет назад, в 1909 г., заявлял Шарль Балли: «Изучение языка предполагает исследование не только взаимоотношений между языковыми символами, но также и связей между речью и мышлением» [Балли 1961: 18]. 

Очевидно, что проблема связи языка и мысли особенно актуальна для медийных текстов в силу их особой роли в информационном обществе, а значит, медиалингвистика при анализе своего объекта опирается на достижения различных лингвистических направлений: “In my project of media linguistics… I choose cognitive semantics and cultural linguistics for the main theoretical background. <…> The most important here is studying the relations between language and culture, people and their way of thinking. Cognitive linguistics offers us precise tools of holistic description of a language in its cognitive and communicative aspects” [Skowronek 2014: 17]. 

В праксиологической перспективе медиатекст позволяет судить не только о речевых навыках говорящего, но и о его умении структурировать действительность под профессиональным углом зрения и в результате отражать в тексте оптимизированную с учетом коммуникативной ситуации модель объекта действительности, эксплицирующую знания говорящего о предмете. Наличие такой модели в сознании говорящего является необходимым условием успешной профессиональной коммуникации. 

Знаниям отводится большая роль и в процессе восприятия речевого сообщения адресатом: знание является одним из элементов модели стратегической обработки связного текста, созданной Т. А. ван Дейком и В. Кинчем: «Использование знания в понимании текста означает способность соотносить текст с некоторой имеющейся структурой знания, на основе которой и создается модель ситуации» [Дейк ван, Кинч 1988: 177]. 

Таким образом, лингвопраксиология, выявляя и описывая стандарты оптимальной профессиональной речи, создавая модели «правильных» профессиональных текстов («…появляется необходимость дать определение правильности текста… Понятие правильности важно потому, что оно дает возможность установить инвариантность и вариантность разных типов текста» [Гальперин 1981: 24–25]), неизбежно сталкивается с необходимостью анализа моделей ситуаций. Правомерен вопрос о том, в каких текстах модель ситуации представлена эксплицитно и доступна для анализа, поскольку «в идеальном случае тексты предназначаются для своей аудитории: они предполагают совершенно определенный объем, не утомляющий читателя излишней информацией» [Дейк, Кинч 1988: 180–181]. 

Очевидно, что к таким текстам, в которых у адресанта и адресата отсутствует «общая требуемая база знаний» и в которых поэтому «требуется изменение уровня дискурса: в нем должна быть передана наряду с информацией и необходимая модель ситуации» [Там же: 181], относятся тексты о других странах — трэвел-тексты, в первую очередь адресованные людям, еще не побывавшим в стране и не имеющим опыта первичной социализации в ней.

Изложенное выше позволяет сформулировать задачу данной статьи, понимаемую нами как лингвопраксиологически ориентированный анализ речевого представления модели ситуации в тексте, а также обосновать выбор материала для анализа — текст научного путешествия, поскольку «речевую структуру научного путешествия возможно рассматривать в качестве «полной», «эталонной» модели представления иной страны в тексте» [Редькина 2011: 71]. 

Текст научного путешествия, в отличие от текста научного отчета о путешествии, относится к области научно-популярных текстов, поскольку он предназначен для неопределенно широкой аудитории и проецирует фрагменты картины мира автора-ученого на обыденное сознание адресата. В тексте научного путешествия модель ситуации становится предметом авторской рефлексии по ряду причин: во-первых, создание такой модели в сознании говорящего и представление ее в тексте является одной из профессиональных задач ученого-путешественника; во-вторых, научное сознание, носителем которого является автор, логически ориентировано, направлено на выявление закономерностей в наблюдаемом мире и носит системотворческий характер.

Таким образом, мы исходим из того, что модель ситуации более доступна для наблюдения в научном путешествии, и на основе анализа речевого материала попытаемся реконструировать эту модель. Можно предположить, что в результате мы получим своего рода инвариант модели, по отношению к которой модели ситуации, представленные в трэвел-медиатекстах (ТМТ), будут выступать как ее интенционально заданные варианты, в которых редуцируется все то, что рассматривается автором медиатекста как коммуникативно излишнее. Наличие инвариантной модели позволит уточнить типологию ТМТ.

Предвосхищая возможные сомнения в том, отличается ли, в рамках предложенного подхода, инвариантная модель ситуации от фрейма, обратимся к мнению создателей модели: «…модель ситуации отличается от фрейма или сценария тем, что носит гораздо более личностный характер, основана на личном опыте и охватывает многие детали, от которых можно абстрагироваться при обучении» [Дейк, Кинч 1988: 185].

Для анализа ситуационной модели был избран коммуникативно-тематический блок «национальная кухня», который широко представлен также в современном ТМТ, более того — он формирует особый тематический тип — «кулинарный ТМТ», отражающий практику гастрономического туризма и знакомящий адресата с национальной кухней той или иной страны с целью пробудить интерес к ней [Редькина, 2014: 175]. 

В тексте научного путешествия блок «национальная кухня» представляет для автора этнографическую ценность, поскольку пищевые предпочтения нации воспринимаются не просто как составная часть народной культуры, но и как показатель уровня развития этой культуры и ее связей с другими культурами: «В пище, как и в одежде, жилище и многих других областях быта, находит отражение не только история развития культуры данного народа, но и этногенетические, и культурно-экономические связи с другими народностями» [Гафферберг 1969: 126]. Представление национальной кухни как компонента материальной культуры народа характерно для текстов, созданных русскими путешественниками второй половины XIX в., «чьими трудами были открыты для науки огромные пространства от Хингана на востоке до Тибета на юге, Памира и Тянь-Шаня на западе» [Марголин 1951: 3], в частности для текстов Н. М. Пржевальского и М. В. Певцова, чьи произведения послужили эмпирическим материалом для статьи.

В научном трэвел-тексте тематический блок «национальная кухня», который дает представление о ее особенностях в их связи с природными и социальными условиями хозяйственной деятельности этноса, становится обязательным элементом характеристики того или иного народа. Сведения о питании местных жителей путешественник может получить либо путем наблюдения их ежедневного быта и расспросов (обычно — с помощью переводичка), либо путем участия в традиционных трапезах (куда не всегда просто получить доступ, если учесть закрытость многих культур), либо совмещая оба эти пути в процессе достаточно длительного пребывания в инокультурной реальности. Названные методы сбора информации задают параметры ситуационной модели, отражающейся в текстовых композиционно-речевых структурах, рассматриваемых нами как речевые приемы: в результате наблюдения со стороны возникает описание-характеристика, а непосредственное участие в традиционной трапезе воссоздается в изобразительно-повествовательном фрагменте. 

В тексте Николая Михайловича Пржевальского «От Кяхты на истоки Желтой реки. Исследование северной окраины Тибета и путь через Лоб-Нор по бассейну Тарима» (первое издание — 1888 г.) тематический блок «национальная кухня» может быть представлен как один абзац в характеристике народа (в первом из приводимых ниже фрагменов — в характеристике тангутов, во втором — монголов):

Кирпичный чай, завариваемый с солью и молоком с маслом или салом и мукой, равно как молоко в разных видах, не исключая и опьяняющего кумыса, наконец мясо баранов, иногда рогатого скота и лошадей, или ещё реже верблюдов, составляют обыденную пищу того же номада [Пржевальский 1948: 34]; 

Для пищи служит главным образом молоко в разных видах; затем чай, дзамба и реже мясо. Едят по нескольку раз в день, сообразуясь с аппетитом. Дзамба, приготовленная из ячменя, составляет единственную и весьма любимую мучную пищу. Заваривают ее, как и везде, горячим чаем с солью. Подобная еда в Тибете до того во всеобщем употреблении, что, например, тангуты, желая укорить своего подростка, обыкновенно говорят: «дзамбы еще замесить не умеешь» [Там же: 104].

С помощью организации речевых средств в приведенных фрагментах реализуется полноинформативность, выражающаяся в конкретизации на основе гипо-гиперонимических отношений (мясомясо баранов, рогатого скота, лошадей, верблюдов; молоко в разных видах — кумыс; мучная пища — дзамба) и в выявлении закономерностей, обнаруживающих себя через повторяемость (завариваемый, иногда, реже, составляют обыденную пищу, служит главным образом, во всеобщем употреблении) и через причинно-следственные связи (сообразуясь с аппетитом; до того во всеобщем употреблении, что), что в совокупности эксплицирует модель ситуации наблюдения. 

При достаточно продолжительном пребывании путешественника в стране коммуникативно-тематический блок «национальная кухня» содержит расширенную информацию и оформлен в тексте Н. М. Пржевальского как самостоятельная часть текста с подзаголовком «Пища». Так, например, представлена кухня мачинцев: 

Пищу горных мачинцев составляют: летом — кислое молоко (баранье, реже коровье или яковое), булки из ячменя, пшеницы или кукурузы и мучная болтушка на вскипяченной воде с добавлением того же кислого молока; зимой молоко заменяют чаем, который пьют с маслом, собранным во время лета. Дзамбы, столь употребительной в Тибете, здесь вовсе не знают. Мясо едят в редкость, всего более по скупости. Иногда варят рис и делают с примесью в него бараньего мяса вкусную колбасу из бараньих же кишек. Кислое молоко разбалтывается еще в воде; в таком виде едят его с булками или пьют вместо нашего квасу; не брезгают также и сырой водой для питья. Вообще молоко употребляется здесь главным образом кислое; притом с него предварительно снимают отстой для масла, которое приготовляется чисто, не так, как у монголов. Еда обыкновенно производится три раза в день — утром, в полдень и вечером.

У жителей оазисов, в особенности городских, пища лучше и разнообразнее. Там важное подспорье для еды составляют фрукты, частью огородные овощи; затем в большом употреблении чай и рис. На базарах продают баранье мясо (мясо рогатого скота редко здесь употребляется в пищу, свинина изгнана магометанским законом; лишь недавно китайцы стали заводить свиней, но пока их еще очень мало), с которым приготовляется любимейшее кушанье — плов (пилав), а также пельмени; из муки, кроме булок, делают пироги, оладьи и род толстой вермишели; варят разные супы; зажиточные едят кур или уток и их яйца. Много есть мяса все вообще мачинцы не могут, у них делается расстройство желудка. Пища приготовляется чисто, равно как чисто содержится и посуда [Там же: 280]. 

Как и в первых двух фрагментах, совокупность речевых средств отсылает к ситуационной модели наблюдения, но в более широком временном интервале (летом — зимой), пространственном диапазоне (горные мачинцы — жители оазисов), с выраженным социологическим ракурсом (свинина изгнана магометанским законом; зажиточные едят кур), что обусловливает переход от наблюдения к обобщению, маркированному словом «вообще» (Вообще молоко употребляется здесь главным образом кислое; Много есть мяса все вообще мачинцы не могут). 

В представленном выше фрагменте разворачивается функционально-семантическое поле «пища» (табл. 1). 

Номинативные единицы функционально-семантического поля «пища» составляют примерно 20% всех словоупотреблений представленной части (за вычетом служебных слов), при этом по частотности в подгруппе «Действия» лидируют глаголы пить (3 употребления) и есть (4 употребления), а в подгруппах «Продукты» и «Блюда и напитки» — существительные молоко (4 употребления) и булки (3 употребления), что прямо отражает роль этих продуктов как основной, по заключению автора, пищи мачинцев.

Ситуационная модель, как отмечалось, носит «личностный характер, основана на личном опыте» [Дейк, Кинч 1988: 185], что в анализируемом тексте эксплицируют средства выражения авторского «я», в первую очередь оценочные: по скупости, вкусную колбасу, дешево, не брезгают, чисто, любимейшее кушанье, редко, важное подспорье для еды; пища лучше и разнообразнее; свинина изгнана магометанскими законами. Авторское начало проявляется также и в проецировании инокультурной реальности на привычную для путешественника — российскую: так, местный хлеб автор называет булкой, о кислом молоке сообщает, что его пьют вместо квасу (предлог вместо указывает на замещение чего-либо чем либо), а одно из мучных изделий называет оладьями. Используемые автором для компенсации лакун (обозначений фрагментов чужой действительности, отсутствующих в языке адресата) названия реалий, знакомых читателю и тем самым помогающих понять чужие реалии [Сорокин, Марковина 1988: 11], выступают как маркеры диалогичности [Дускаева 2003: 131].

Таблица 1

Номинативные элементы
Коммуникативно-тематического блока

Национальная кухня мачинцевПодгруппыНоминации

НОМИНАТИВНЫЕ ГРУППЫ

 
ПРОДУКТЫкислое молоко (баранье, коровье, яковое)
мясо
рис
баранье мясо
бараньи кишки
вода
масло
фрукты
огородные овощи
мука
куры
утки
яйца (кур и уток)
ДЕЙСТВИЯпить
есть
варить
разбалтываться (о молоке)
употребляться (о молоке)
снимать (отстой)
приготовляться (о масле; о плове)
делать (пироги)
покупать
продавать
БЛЮДА И НАПИТКИбулки (из ячменя, пшеницы, кукурузы)
мучная болтушка
чай (с маслом)
дзамба
колбаса
плов
пельмени
пироги
оладьи
вермишель
супы

Репрезентация ситуационной модели «наблюдение» в тексте путешествия в первую очередь реализует просветительскую (информирующую) функцию: автор не представляет нам инокультурного персонажа (например, как посредника при знакомстве с местной кухней, часто появляющегося в ТМТ соответствующей тематики); в то же время перед нами не сухой отчет ученого-этнографа, а взгляд индивидуальности — образованного, широко мыслящего человека, не стесненного в выражении своего мнения. 

Во фрагменте текста Михаила Васильевича Певцова «Путешествия по Китаю и Монголии» (первое издание — 1879 г.), следующем ниже, представлен званый обед, участником которого стал автор.

В июле, не помню которого именно числа, мы с товарищем были приглашены на обед к главному интенданту китайской действующей армии, генералу Дао-Таю, оставшемуся с интендантством по выступлении войск под Урумци и Манас в Гучене. <…> Когда все гости собрались, слуги поставили посреди комнаты большой квадратный стол и принесли множество тарелок и блюдечек с различными сластями и закусками. Хозяин, по обычаю, подошел к столу, взял с него две костяные палочки, употребляемые вместо вилок, скрестил их и, приблизившись к нам с товарищем, игравшим на этом пиру роль почетных гостей, слегка поклонился, на что мы тоже отвечали общим поклоном. Потом он наполнил вином чашечку и, держа ее в руках, вторично поклонился нам. Затем, указав нам места направо и налево от себя, остальных гостей просил разместиться по усмотрению. Между последними началась церемония: старшие из вежливости предлагали свои места младшим, а те из почтения не хотели сесть выше старших. Эта церемония продолжалась по крайней мере минут десять. Сам хозяин занял целую сторону квадратного стола, не имея никого рядом с собой.

Обед начался сластями, потом пошли всевозможные закуски: грибы соленые и маринованные, маринованное мясо с огурцами, мясо тушеное, рыба и т. п. Затем следовал уже настоящий обед, когда стали подавать по одному блюду. Все ели из одной фарфоровой общей чашки. Обед состоял из 5 супов, 4 или 5 соусов и не менее 6 жарких с соями, пикулями, маринованными грибами и огурцами. Потом подали 3 или 4 пирожные и, наконец, последнее блюдо — разварной рис. За обедом слуги постоянно подливали гостям подогретое вино. Если кто-нибудь отпивал хотя глоток из своей чашки, слуга тотчас же выливал остаток в чайник и из него же наполнял гостю чашечку. Два мальчика, поставленные у противоположных углов стола, сгоняли с него мух, поминутно помахивая деревянными палками, усаженными короткими перьями. Перед каждым новым блюдом, поданным на стол, хозяин отпивал глоток вина из своей чарки и приглашал гостей последовать его примеру, произнося несколько раз «чива» (кушайте), потом просил кушать, указывая на поданное блюдо, и снова повторял несколько раз «чива». <…>

После обеда, конца которого мы, признаюсь, ожидали с нетерпением, подали мокрую салфетку, и гости поочередно вытерли ею рот и руки, а потом принесли чай и кальян [Певцов 1951: 59].

В данном случае текст отражает ситуационную модель участия в событии. Термин «событие» мы употребляем в том значении, которое он имеет в теории нарратива и которое В. Шмид, вслед за Ю. М. Лотманом видящий в событии «пересечение запарещающей границы», дополняет замечанием о том, что «эта граница может быть как топографической, так и прагматической, этической, психологической или познавательной» [Шмид 2003: 13–14]. 

 Ситуационная модель участия в событии (М. В. Певцов в тексте использует слово пир) эксплицируется с помощью представления не только объектов (собственно предметного ряда), но и личных субъектов, совершающих определенные действия, поскольку «события личностны и социальны» [Арутюнова 1999: 509]. В представленном выше фрагменте также разворачивается функционально-семантическое поле «пища». Покажем номинативные элементы коммуникативно-тематического блока «званый обед» в табл. 2.

Субъектами коммуникативно-тематического блока «званый обед» являются хозяин (высокопоставленное лицо), гости и слуги. Для обозначения этих субъектов используются имена существительные, анафорические местоимения, а для обозначения слуг также невербализованная субъектная позиция в неопределенно-личных предложениях (обозначена в табл. 2 с помощью квадратных скобок). Каждый из субъектов в тексте обозначен 7 раз, что соответствует представлению о званом обеде как о ритуале, в котором одинаково важна роль каждой группы участников — хозяев приема, званых гостей и обслуживающего персонала — и в котором каждая из сторон должна соблюдать принятые правила. Если соотнести субъектов с совершаемыми ими действиями и обратиться к количественным показателям, то мы обнаружим, что наиболее активным является субъект хозяин (16 действий), за ним следуют слуги (9 действий), а затем гости (5 действий). Такое количественное распределение соответствует представлению о том, что наиболее хлопотной (ритуально обремененной) является роль хозяев приема, меньшая степень ответственности у тех, кто обслуживает трапезу, и наиболее пассивное (скромное) поведение традиционно предписывается гостям в соответствии с одним из общих мест культуры: «…гости — лица родственные, соседи и дальние лица, приходящие в дом; им надо дать кров и пищу, услужить им; хозяева обязаны угощать и ухаживать за гостями; гости повинуются хозяевам» [Рождественский 1999: 406–408].

Таблица 2

Номинативные элементы
коммуникативно-тематического блока

Званый обедПодгруппыНоминации

НОМИНАТИВНЫЕ ГРУППЫ

СУБЪЕКТЫ-УЧАСТНИКИ

хозяин 
[слуги] 
подчиненные генералу чиновники [= гости] 
генерал [= хозяин] 
[слуги] 
гости 
слуги 
[слуги] 
хозяин 
мы с товарищем [= гости] 
он [= хозяин] 
старшие  [= гости] 
те [=  гости] 
хозяин 
все [=  гости + хозяин] 
слуги 
хозяин 
[слуги] 
гости 
[слуги]

ДЕЙСТВИЯ СУБЪЕКТОВ-УЧАСТНИКОВ

встретил (нас) и пригласил (в приемную)
подали (чай)
приседали и жестикулировали
отвечал поклоном и жестикуляцией
предлагался (чай и кальян)
собрались
поставили (стол)
принесли (множество тарелок и блюдечек)
подошел (к столу)
взял (костяные палочки)
скрестил (палочки)
поклонился
отвечали поклоном
наполнил (вином чашечку) и поклонился
указав (места), просил разместиться
предлагали (свои места младшим)
не хотели сесть (выше старших)
занял (целую сторону стола)
ели (из одной фарфоровой общей чашки)
подливали (вино)
отпивал (глоток вина) и приглашал (последовать примеру), произнося «чива» (кушайте)
подали (мокрую салфетку)
вытерли (рот и руки салфеткой)
принесли (чай и кальян)

БЛЮДА И НАПИТКИ

чай
сласти
закуски
вино
грибы соленые и маринованные
маринованное мясо
огурцы
мясо тушеное
рыба
суп
соус
жаркое
соя
пикули
пирожные
разварной рис

ПРИНАДЛЕЖНОСТИ ТРАПЕЗЫ

кальян
большой квадратный стол
тарелки
блюдечки
костяные палочки
чайник
чашечка
общая фарфоровая чашка
чарка
мокрая салфетка

Ситуационная модель «участие в событии» эксплицируется с помощью последовательности речевых приемов. Сначала представлено изобразительное повествование: формы прошедшего времени глаголов совершенного вида с предметной семантикой (встретил, пригласил, подошел, взял, скрестил, поклонился и т. д.), временны́е маркеры (около полудня, вслед за нами, потом, затем, после обеда). Затем следует динамическое описание: отношения временно́й последовательности уступают место отношениям одновременности и / или повторяемости действий, выраженным с помощью глагольных форм прошедшего времени несовершенного вида и временны́х маркеров (постоянно подливали; сгоняли мух, поминутно помахивая палками; перед каждым новым блюдом хозяин отпивал глоток; снова повторял). 

Очевидно, что смена речевого приема экспликации ситуационной модели «участие в событии» обусловлена переходом автора на новую ступень когнитивной обработки данных наблюдаемой реальности — переходом от чувственного восприятия конкретного процесса к выявлению его закономерностей. Завершением перехода от перцептивного к рациональному, от конкретного к абстрактному, от референции к номинации (глагольные формы настоящего абстрактного едят, употребляют, не подают, приносится отнесены к генерализованному субъекту китайцы) служит характеристика-вывод:

Жидкие кушанья китайцы едят тонкими, круглыми ложками, у богатых серебряными или же фарфоровыми, имеющими форму башмачка. Куски же мяса, рыбы и т. п. и рис — двумя костяными палочками, ловко сжимая их пальцами, но употребляют для этой цели также и вилки о двух рожках. Ножей к столу не подают, так как кушанье приносится уже разрезанным [Певцов 1951: 59]. 

Таким образом, последовательность речевых приемов, эксплицирующих ситуационную модель «участие в событии», соответствует этапам процесса познания: наблюдаю, замечаю закономерности, делаю выводы.

Личностное начало как атрибут ситуационной модели представлено оценкой (большие и светлые комнаты; забавно жестикулировали; не такой вычурной или почтительной жестикуляцией; большой стол, целую сторону стола) и лексическими средствами, использованными для заполнения лакун: автор называет почтительное приседание гостей-китайцев перед своим начальником как бы книксен («книксен — поклон с неглубоким приседанием как знак приветствия, благодарности со стороны девочек и девушек, реверанс» [Большой толковый словарь… 1998: 435]), фарфоровую чашечку для вина — чаркой («чарка — устар., нар.-поэт. кубок, стопка, небольшой сосуд для питья вина» [Толковый словарь 1940: 1235]), а о палочках говорит, что они употребляются вместо вилок (предлог вместо указывает на то, что вилка рассматривается как функционально-нормативный объект, а палочки — как его замещение). Наблюдаемая чужая действительность становится для автора объектом рефлексии: жестикуляции китайцев вычурная, с точки зрения русского, — почтительная, как, вероятно, следует ее понимать, т. е. с точки зрения китайца; старшие уступают свои места из вежливости, а младшие отказываются садиться из почтения

Анализ ситуационных моделей представления коммуникативно-тематического блока «национальная кухня» в текстах ученых-путешественников позволяет сделать вывод о том, что экспликация таких моделей лингвопраксиологически обусловлена и относится к профессиональным речевым задачам автора.

Речевые средства, с помощью которых в тексте путешествия происходит экспликация моделей «наблюдение» и «участие в событии», организованы таким образом, что в текстах становится возможным выявление этапов восприятия и когнитивной обработки данных внеязыковой действительности, — иными словами, ситуационные модели отражают сам процесс получения нового знания, но не абстрактно-условным познающим субъектом, а конкретным автором, личный опыт которого как компонент ситуационной модели не позволяет отождествлять ее с фреймом.

Если рассматривать ситуационную модель представления определенного коммуникативно-тематического блока в тексте научного путешествия как эталонную (инвариантную), то соответствующие модели в трэвел-медиатексте возможно рассматривать как коммуникативно обусловленные варианты, появившиеся под воздействием, прежде всего, интенционального фактора. 

Осмелимся предположить, что поиск и описание инвариантных ситуационных моделей в различных типах медиатекстов может представлять интерес как в теоретическом, так и в практическом отношении, поскольку позволит уточнить типологию медиатекста, а также выявить критерии лингвопраксиологической компетентности пишущего. В выработке таких критериев состоит одна из задач лингвопраксиологии, а в использовании их на практике — одно из условий повышения уровня профессионализма создателей медиатекстов.

© Редькина Т. Ю., 2015

1. Арутюнова Н. Д. Язык и мир человека. 2-е изд. М.: Языки русской культуры, 1999.

2. Балли Ш. Французская стилистика. М.: Иностр. лит., 1961.

3. Большой толковый словарь русского языка / гл. ред. С. А. Кузнецов. СПб.: Норинт, 1998. 

4. Гальперин И. Р. Текст как объект лингвистического исследования. М.: Наука, 1981.

5. Гафферберг Э. Г. Белуджи Туркменской ССР. М.: Наука, 1969. 

6. Дейк, Т. А. ван, Кинч В. Стратегии понимания связного текста : пер. с англ. // Новое в зарубежной лингвистике. Вып. XXIII. Когнитивные аспекты языка / сост. и ред. В. В. Петров, В. И. Герасимов. М.: Прогресс, 1988. С. 153–211.

7. Дускаева Л. Р. Категория диалогичности (функциональная семантико-стилистическая) // Стилистический энциклопедический словарь русского языка / под ред. М. Н. Кожиной. М.: Флина; Наука, 2003. С. 130–139.

8. Дускаева Л. Р. Медиалингвистика в России: лингвопраксиологическая доминанта // Медиалингвистика. 2014. № 1 (4). C. 5–15. URL: http://medialing.spbu.ru/part10/.

9. Марголин Я. От редактора // Певцов М. В. Путешествие по Китаю и Монголии. М.: Гос. изд-во географ. лит., 1951. С. 3–14. 

10.  Певцов М. В. Путешествие по Китаю и Монголии. М.: Гос. изд-во географ. лит., 1951.

11. Пржевальский Н. М. От Кяхты на истоки Желтой реки: исследование северной окраины Тибета и путь через Лоб-Нор по бассейну Тарима. М.: Рус. географ. о-во, 1948. 

12. Редькина Т. Ю. Представление феномена гастрономического туризма в современном российском трэвел-медиатексте // Медиакультура и медиаобразование. II. Феномен туризма в культуре XXI века: медиатехнологии современной культуры: матер. междунар. науч.-практ. конф. «Дни философии в Санкт-Петербурге». 21–22 ноября 2014 г. СПб.: С.-Петерб. гос. ун-т, 2014. С. 175–177.

13. Редькина Т. Ю. Речевая разработка темы «другая страна» // Русская речь в средствах массовой информации: речевые системы и речевые структуры / под ред. В. И. Конькова, А. Н. Потсар. СПб.: С.-Петерб. гос. ун-т, 2011. С. 70–123.

14. Рождественский Ю. В. Теория риторики. 2-е изд., М: Добросвет, 1999.

15. Сорокин Ю. А., Марковина И. Ю. Культура и ее этнопсихолингвистическая ценность // Этнопсихолингвистика / под ред. Ю. А. Сорокина. М.: Наука, 1988. 

16. Толковый словарь русского языка / под ред. Д. Н. Ушакова: в 4 т. Т. 4. М.: Гос. изд-во иностр. и нац. слов., 1940. 

17. Шмид В. Нарратология. М.: Языки славян. культуры, 2003.

18. Skowronek B. Media linguistics: an interdisciplinary approach to the study of language and media / Медиалингвистика. 2014. № 1 (4). C. 16–24. URL: http://medialing.spbu.ru/part10/.

1. Arutjunova N. D. Language and the human world [Jazyk i mir tcheloveka]. 2nd ed. Moscow, 1999.

2. Bally Ch. Traité de stylistique française [Frantsuzskaja stilistika]. Moscow, 1961.

3. The Big Dictionary of the Russian language [Bol’shoj tolkovyj slovar’ russkogo jazyka / ed. S. A. Kuznetsov]. St Petersburg, 1998. 

4. Galperin I. R. Text as an object of linguistic analysis [Tekst kak object lingvistitcheskogo issledovanija]. Moscow, 1981.

5. Gafferberg A. G. The Baloch tribes in Turkmen SSR [Belugi Turkmenskoj SSR]. Moscow, 1969. 

6. Dijk T. A. van, Kintsch V. Strategies of discourse comprehension [Strategiji ponimanija sviaznogo teksta] // New publications in foreign linguistics. Is. XXIII. Cognitive aspects of language [Novoje v zarubezhnoj lingvistike. Vyp. XXIII. Kognitivnyie asprkty jazyka]. Moscow, 1988. P. 153–211.

7. Duskajeva L. R. Dialogue as a category [Kategorija dialogitchnosti] // Stylistic encyclopedic dictionary of the Russian language [Stilistitcheskij entsyklopeditcheskij slovar’ russkogo jazyka] / ed. M. N. Kozhyna. Moscow, 2003. P. 130–139. 

8. Duskajeva L. R. Medialinguistics in Russia: lnguistic praxeological dominant [Medialingvistika v Rossiji: lingvopraksiologitcheskaja dominanta] // Medialingvistika. 2014. N 1 (4). P. 5–15. URL: http://medialing.spbu.ru/part10/.

9. Margolin Ja. From the editor [Ot redaktora] // Pevtsov M. V. The Travel around China and Mongolia [Puteshestvije po Kitaju i Mongoliji]. Moscow, 1951. P. 3–14. 

10.  Pevtsov M. V. The Travel around China and Mongolia [Puteshestvije po Kitaju i Mongoliji]. Moscow, 1951.

 11. Przhevalskij N. M. From Kjahta to the sources of Yellow River: researching the north outlying district of Tibet and marching through Lob-Nor [Ot Kjahty na istoki Zholtoj reki: issledovanije severnoj okrainy Tibeta i put’ tcherez Lob-Nor]. Moscow, 1948. 

 12. Redkina T. Yu. Gastronomic tourism as a phenomenon in modern russian media travelogue [Pretstavleniye fenomena gastronomitcheskogo turizma v sovremennom rossijskom travel-mediatekste // Media culture and media education. II. The phenomenon of tourism in the XXI century culture: media of modern culture: mater. intern. nauch.-practical. conf. “The days of philosophy in St Petersburg”. 21–22 Nov. 2014 [Mediakul’tura I mediaobrazovanije II (Fenomen turizma v kul’ture XXI veka: mediatehnologiji sovremennoj kyl’tury): mater. mezhdunar. nautchno-prakt. konf. Dni filosofiji v S.-Peterburge. 2014, 21–22 nojabrja]. St Petersburg, 2014. P. 175–177.

13. Redkina T. Yu. Speech representation of the topic “other country” [Retchevaja razrabotka temy “drugaja strana”] // Russian speech in the media: speech system and speech patterns [Russkaja retch v sredstvah massovoj informatsiji: retchevyje sistemy i retchevyje struktury] / ed. V. I. Konkov, A. N. Potsar. St Petersburg, 2011. P. 70–123.

 14. Rozchdestvensky Yu. V. Rhetoric theory [Teorija ritoriki]. 2nd ed. Мoscow, 1999.

15. Sorokin Yu. A., Markovina I. Yu. Culter and its ethnopsycholinguistic value [Kul’tura i jejo etnopsicholingvisticheskaja tsennost’] // Etnopsiholingvistika. Moscow, 1988. 

 16. Dictionary of the Russian language [TSRJa — Tolkovyj slovar’ russkogo jazyka] / ed. D. N. Ushakov. Vol. 4. Moscow, 1935. 

 17. Schmidt V. Narratology [Narratologija]. Moscow, 2003.

 18. Skowronek B. Media linguistics: an interdisciplinary approach to the study of language and media / Medialingvistika. 2014. N 1 (4). P. 16–24.