Пятница, Июль 19Институт «Высшая школа журналистики и массовых коммуникаций» СПбГУ

РЕЧЕВАЯ ЭКСПЛИКАЦИЯ СИТУАЦИОННОЙ МОДЕЛИ: ЛИНГВОПРАКСИОЛОГИЧЕСКИЙ ПОДХОД (НА МАТЕРИАЛЕ ТРЭВЕЛ-ТЕКСТА)

В статье в лингвопраксиологической перспективе рассматриваются способы представления в тексте ситуационной модели, отражающей этапы восприятия внеязыковой действительности и последовательность когнитивных (логических) операций, совершаемых автором трэвел-текста. 

SPEECH EXPLICATION OF A  SITUATION MODEL: LINGUISTIC PRAXEOLOGY APPROACH (BASED ON TRAVELOGUE) 

The article is dedicated to explanation from the linguistic praxeology positions in what ways a situation model can be explicated in a text. A situation model is presumed to reveal the  perceptional and cognitive phases of the author’s contacts with the real world.

Редькина Тамара Юрьевна, кандидат филологических наук, доцент кафедры речевой коммуникации Санкт-Петербургского государственного университета 

E-mail: t_redkina@inbox.ru

Tamara Yurievna Redkina, PhD, Associate Professor of the Chair of Speech Communication, St Petersburg State University

E-mail: t_redkina@inbox.ru

Редькина Т. Ю. Речевая экспликация ситуационной модели: лингвопраксиологический подход (на материале трэвел-текста) // Медиалингвистика. 2015. № 2 (8). С. 104–116. URL: https://medialing.ru/rechevaya-ehksplikaciya-situacionnoj-modeli-lingvopraksiologicheskij-podhod-na-materiale-trehvel-teksta/ (дата обращения: 19.07.2019).

Redkina Т. Yu. Speech explication of a situation model: linguistic praxeology approach (based on travelogue) // Media Linguistics, 2015, No. 2 (8), pp. 104–116. Available at: https://medialing.ru/rechevaya-ehksplikaciya-situacionnoj-modeli-lingvopraksiologicheskij-podhod-na-materiale-trehvel-teksta/ (accessed: 19.07.2019). (In Russian)

УДК 81-133 
ББК 76.02 
ГРНТИ 19.41.41 
КОД ВАК 10.01.10

При изу­че­нии меди­а­тек­ста как про­дук­та про­фес­си­о­наль­ной рече­вой дея­тель­но­сти важ­ным аспек­том явля­ет­ся его харак­те­ри­сти­ка с пози­ций линг­во­прак­сио­ло­ги­че­ско­го под­хо­да: «Для линг­во­прак­сио­ло­гии цен­траль­ны­ми ста­но­вят­ся экс­тра­линг­ви­сти­че­ские фак­то­ры про­фес­си­о­наль­но­го пове­де­ния, что поз­во­ля­ет уста­но­вить пра­ви­ла эффек­тив­но­го исполь­зо­ва­ния язы­ка в про­фес­си­о­наль­ной речи, объ­яс­нить фор­ми­ро­ва­ние тех или иных рече­вых про­яв­ле­ний» [Дус­ка­е­ва 2014: 8]. Линг­во­прак­сио­ло­ги­че­ский под­ход не толь­ко поз­во­ля­ет выявить кри­те­рии каче­ствен­ной про­фес­си­о­наль­ной речи, но и обу­слов­ли­ва­ет необ­хо­ди­мость обра­ще­ния к вопро­су об опти­маль­ных моде­лях пред­став­ле­ния семан­ти­че­ских объ­ек­тов (пред­ме­тов, собы­тий и фак­тов) в жур­на­лист­ском про­из­ве­де­нии, что пред­по­ла­га­ет фор­маль­но-содер­жа­тель­ный ана­лиз ком­му­ни­ка­тив­но-тема­ти­че­ских бло­ков меди­а­тек­ста, репре­зен­ти­ру­ю­щих эле­мен­ты вне­язы­ко­вой дей­стви­тель­но­сти, при осмыс­ле­нии кото­рых в созна­нии гово­ря­ще­го акти­ви­зи­ру­ют­ся опре­де­лен­ные фрей­мы (сце­на­рии). Таким обра­зом, линг­во­прак­сио­ло­гия меди­а­тек­ста как новое направ­ле­ние в медиа­линг­ви­сти­ке вза­и­мо­дей­ству­ет с теми направ­ле­ни­я­ми рече­ве­де­ния и — шире — язы­ко­зна­ния, кото­рые изу­ча­ют текст как про­дукт рече­мыс­ли­тель­ной дея­тель­но­сти чело­ве­ка. 

Связь язы­ка и мыс­ли в про­цес­се тек­сто­по­рож­де­ния, в насто­я­щее вре­мя закреп­лен­ная как объ­ект иссле­до­ва­ния за пси­хо­линг­ви­сти­кой (И. Н. Горе­лов, Т. М. Дрид­зе, Н. И. Жин­кин, А. А. Леон­тьев, А. Р. Лурия, Л. В. Сахар­ный, Ю. А. Соро­кин, Н. Хом­ский и др.) и когни­тив­ной линг­ви­сти­кой (Н. Д. Арутю­но­ва, А. Веж­биц­кая, В. Г. Гак, Р. Гже­гор­чи­ко­ва, А. Е. Киб­рик, И. М. Кобо­зе­ва, Дж. Лакофф, Е. В. Паду­че­ва, Ю. С. Сте­па­нов, Б. Тошо­вич, Ч. Филл­мор и др.), была пред­ме­том раз­мыш­ле­ния уже для фило­со­фов Антич­но­сти. О необ­хо­ди­мо­сти изу­че­ния язы­ка в его един­стве с мыс­лью более ста лет назад, в 1909 г., заяв­лял Шарль Бал­ли: «Изу­че­ние язы­ка пред­по­ла­га­ет иссле­до­ва­ние не толь­ко вза­и­мо­от­но­ше­ний меж­ду язы­ко­вы­ми сим­во­ла­ми, но так­же и свя­зей меж­ду речью и мыш­ле­ни­ем» [Бал­ли 1961: 18]. 

Оче­вид­но, что про­бле­ма свя­зи язы­ка и мыс­ли осо­бен­но акту­аль­на для медий­ных тек­стов в силу их осо­бой роли в инфор­ма­ци­он­ном обще­стве, а зна­чит, медиа­линг­ви­сти­ка при ана­ли­зе сво­е­го объ­ек­та опи­ра­ет­ся на дости­же­ния раз­лич­ных линг­ви­сти­че­ских направ­ле­ний: “In my project of media linguistics… I choose cognitive semantics and cultural linguistics for the main theoretical background. <…> The most important here is studying the relations between language and culture, people and their way of thinking. Cognitive linguistics offers us precise tools of holistic description of a language in its cognitive and communicative aspects” [Skowronek 2014: 17]. 

В прак­сио­ло­ги­че­ской пер­спек­ти­ве меди­а­текст поз­во­ля­ет судить не толь­ко о рече­вых навы­ках гово­ря­ще­го, но и о его уме­нии струк­ту­ри­ро­вать дей­стви­тель­ность под про­фес­си­о­наль­ным углом зре­ния и в резуль­та­те отра­жать в тек­сте опти­ми­зи­ро­ван­ную с уче­том ком­му­ни­ка­тив­ной ситу­а­ции модель объ­ек­та дей­стви­тель­но­сти, экс­пли­ци­ру­ю­щую зна­ния гово­ря­ще­го о пред­ме­те. Нали­чие такой моде­ли в созна­нии гово­ря­ще­го явля­ет­ся необ­хо­ди­мым усло­ви­ем успеш­ной про­фес­си­о­наль­ной ком­му­ни­ка­ции. 

Зна­ни­ям отво­дит­ся боль­шая роль и в про­цес­се вос­при­я­тия рече­во­го сооб­ще­ния адре­са­том: зна­ние явля­ет­ся одним из эле­мен­тов моде­ли стра­те­ги­че­ской обра­бот­ки связ­но­го тек­ста, создан­ной Т. А. ван Дей­ком и В. Кин­чем: «Исполь­зо­ва­ние зна­ния в пони­ма­нии тек­ста озна­ча­ет спо­соб­ность соот­но­сить текст с неко­то­рой име­ю­щей­ся струк­ту­рой зна­ния, на осно­ве кото­рой и созда­ет­ся модель ситу­а­ции» [Дейк ван, Кинч 1988: 177]. 

Таким обра­зом, линг­во­прак­сио­ло­гия, выяв­ляя и опи­сы­вая стан­дар­ты опти­маль­ной про­фес­си­о­наль­ной речи, созда­вая моде­ли «пра­виль­ных» про­фес­си­о­наль­ных тек­стов («…появ­ля­ет­ся необ­хо­ди­мость дать опре­де­ле­ние пра­виль­но­сти тек­ста… Поня­тие пра­виль­но­сти важ­но пото­му, что оно дает воз­мож­ность уста­но­вить инва­ри­ант­ность и вари­ант­ность раз­ных типов тек­ста» [Галь­пе­рин 1981: 24–25]), неиз­беж­но стал­ки­ва­ет­ся с необ­хо­ди­мо­стью ана­ли­за моде­лей ситу­а­ций. Пра­во­ме­рен вопрос о том, в каких текстах модель ситу­а­ции пред­став­ле­на экс­пли­цит­но и доступ­на для ана­ли­за, посколь­ку «в иде­аль­ном слу­чае тек­сты пред­на­зна­ча­ют­ся для сво­ей ауди­то­рии: они пред­по­ла­га­ют совер­шен­но опре­де­лен­ный объ­ем, не утом­ля­ю­щий чита­те­ля излиш­ней инфор­ма­ци­ей» [Дейк, Кинч 1988: 180–181]. 

Оче­вид­но, что к таким тек­стам, в кото­рых у адре­сан­та и адре­са­та отсут­ству­ет «общая тре­бу­е­мая база зна­ний» и в кото­рых поэто­му «тре­бу­ет­ся изме­не­ние уров­ня дис­кур­са: в нем долж­на быть пере­да­на наря­ду с инфор­ма­ци­ей и необ­хо­ди­мая модель ситу­а­ции» [Там же: 181], отно­сят­ся тек­сты о дру­гих стра­нах — трэ­вел-тек­сты, в первую оче­редь адре­со­ван­ные людям, еще не побы­вав­шим в стране и не име­ю­щим опы­та пер­вич­ной соци­а­ли­за­ции в ней.

Изло­жен­ное выше поз­во­ля­ет сфор­му­ли­ро­вать зада­чу дан­ной ста­тьи, пони­ма­е­мую нами как линг­во­прак­сио­ло­ги­че­ски ори­ен­ти­ро­ван­ный ана­лиз рече­во­го пред­став­ле­ния моде­ли ситу­а­ции в тек­сте, а так­же обос­но­вать выбор мате­ри­а­ла для ана­ли­за — текст науч­но­го путе­ше­ствия, посколь­ку «рече­вую струк­ту­ру науч­но­го путе­ше­ствия воз­мож­но рас­смат­ри­вать в каче­стве «пол­ной», «эта­лон­ной» моде­ли пред­став­ле­ния иной стра­ны в тек­сте» [Редь­ки­на 2011: 71]. 

Текст науч­но­го путе­ше­ствия, в отли­чие от тек­ста науч­но­го отче­та о путе­ше­ствии, отно­сит­ся к обла­сти науч­но-попу­ляр­ных тек­стов, посколь­ку он пред­на­зна­чен для неопре­де­лен­но широ­кой ауди­то­рии и про­еци­ру­ет фраг­мен­ты кар­ти­ны мира авто­ра-уче­но­го на обы­ден­ное созна­ние адре­са­та. В тек­сте науч­но­го путе­ше­ствия модель ситу­а­ции ста­но­вит­ся пред­ме­том автор­ской рефлек­сии по ряду при­чин: во-пер­вых, созда­ние такой моде­ли в созна­нии гово­ря­ще­го и пред­став­ле­ние ее в тек­сте явля­ет­ся одной из про­фес­си­о­наль­ных задач уче­но­го-путе­ше­ствен­ни­ка; во-вто­рых, науч­ное созна­ние, носи­те­лем кото­ро­го явля­ет­ся автор, логи­че­ски ори­ен­ти­ро­ва­но, направ­ле­но на выяв­ле­ние зако­но­мер­но­стей в наблю­да­е­мом мире и носит систе­мо­твор­че­ский харак­тер.

Таким обра­зом, мы исхо­дим из того, что модель ситу­а­ции более доступ­на для наблю­де­ния в науч­ном путе­ше­ствии, и на осно­ве ана­ли­за рече­во­го мате­ри­а­ла попы­та­ем­ся рекон­стру­и­ро­вать эту модель. Мож­но пред­по­ло­жить, что в резуль­та­те мы полу­чим сво­е­го рода инва­ри­ант моде­ли, по отно­ше­нию к кото­рой моде­ли ситу­а­ции, пред­став­лен­ные в трэ­вел-меди­а­текстах (ТМТ), будут высту­пать как ее интен­ци­о­наль­но задан­ные вари­ан­ты, в кото­рых реду­ци­ру­ет­ся все то, что рас­смат­ри­ва­ет­ся авто­ром меди­а­тек­ста как ком­му­ни­ка­тив­но излиш­нее. Нали­чие инва­ри­ант­ной моде­ли поз­во­лит уточ­нить типо­ло­гию ТМТ.

Пред­вос­хи­щая воз­мож­ные сомне­ния в том, отли­ча­ет­ся ли, в рам­ках пред­ло­жен­но­го под­хо­да, инва­ри­ант­ная модель ситу­а­ции от фрей­ма, обра­тим­ся к мне­нию созда­те­лей моде­ли: «…модель ситу­а­ции отли­ча­ет­ся от фрей­ма или сце­на­рия тем, что носит гораз­до более лич­ност­ный харак­тер, осно­ва­на на лич­ном опы­те и охва­ты­ва­ет мно­гие дета­ли, от кото­рых мож­но абстра­ги­ро­вать­ся при обу­че­нии» [Дейк, Кинч 1988: 185].

Для ана­ли­за ситу­а­ци­он­ной моде­ли был избран ком­му­ни­ка­тив­но-тема­ти­че­ский блок «наци­о­наль­ная кух­ня», кото­рый широ­ко пред­став­лен так­же в совре­мен­ном ТМТ, более того — он фор­ми­ру­ет осо­бый тема­ти­че­ский тип — «кули­нар­ный ТМТ», отра­жа­ю­щий прак­ти­ку гастро­но­ми­че­ско­го туриз­ма и зна­ко­мя­щий адре­са­та с наци­о­наль­ной кух­ней той или иной стра­ны с целью про­бу­дить инте­рес к ней [Редь­ки­на, 2014: 175]. 

В тек­сте науч­но­го путе­ше­ствия блок «наци­о­наль­ная кух­ня» пред­став­ля­ет для авто­ра этно­гра­фи­че­скую цен­ность, посколь­ку пище­вые пред­по­чте­ния нации вос­при­ни­ма­ют­ся не про­сто как состав­ная часть народ­ной куль­ту­ры, но и как пока­за­тель уров­ня раз­ви­тия этой куль­ту­ры и ее свя­зей с дру­ги­ми куль­ту­ра­ми: «В пище, как и в одеж­де, жили­ще и мно­гих дру­гих обла­стях быта, нахо­дит отра­же­ние не толь­ко исто­рия раз­ви­тия куль­ту­ры дан­но­го наро­да, но и этно­ге­не­ти­че­ские, и куль­тур­но-эко­но­ми­че­ские свя­зи с дру­ги­ми народ­но­стя­ми» [Гаф­фер­берг 1969: 126]. Пред­став­ле­ние наци­о­наль­ной кух­ни как ком­по­нен­та мате­ри­аль­ной куль­ту­ры наро­да харак­тер­но для тек­стов, создан­ных рус­ски­ми путе­ше­ствен­ни­ка­ми вто­рой поло­ви­ны XIX в., «чьи­ми тру­да­ми были откры­ты для нау­ки огром­ные про­стран­ства от Хин­га­на на восто­ке до Тибе­та на юге, Пами­ра и Тянь-Шаня на запа­де» [Мар­го­лин 1951: 3], в част­но­сти для тек­стов Н. М. Прже­валь­ско­го и М. В. Пев­цо­ва, чьи про­из­ве­де­ния послу­жи­ли эмпи­ри­че­ским мате­ри­а­лом для ста­тьи.

В науч­ном трэ­вел-тек­сте тема­ти­че­ский блок «наци­о­наль­ная кух­ня», кото­рый дает пред­став­ле­ние о ее осо­бен­но­стях в их свя­зи с при­род­ны­ми и соци­аль­ны­ми усло­ви­я­ми хозяй­ствен­ной дея­тель­но­сти этно­са, ста­но­вит­ся обя­за­тель­ным эле­мен­том харак­те­ри­сти­ки того или ино­го наро­да. Све­де­ния о пита­нии мест­ных жите­лей путе­ше­ствен­ник может полу­чить либо путем наблю­де­ния их еже­днев­но­го быта и рас­спро­сов (обыч­но — с помо­щью пере­во­дич­ка), либо путем уча­стия в тра­ди­ци­он­ных тра­пе­зах (куда не все­гда про­сто полу­чить доступ, если учесть закры­тость мно­гих куль­тур), либо сов­ме­щая оба эти пути в про­цес­се доста­точ­но дли­тель­но­го пре­бы­ва­ния в ино­куль­тур­ной реаль­но­сти. Назван­ные мето­ды сбо­ра инфор­ма­ции зада­ют пара­мет­ры ситу­а­ци­он­ной моде­ли, отра­жа­ю­щей­ся в тек­сто­вых ком­по­зи­ци­он­но-рече­вых струк­ту­рах, рас­смат­ри­ва­е­мых нами как рече­вые при­е­мы: в резуль­та­те наблю­де­ния со сто­ро­ны воз­ни­ка­ет опи­са­ние-харак­те­ри­сти­ка, а непо­сред­ствен­ное уча­стие в тра­ди­ци­он­ной тра­пе­зе вос­со­зда­ет­ся в изоб­ра­зи­тель­но-повест­во­ва­тель­ном фраг­мен­те. 

В тек­сте Нико­лая Михай­ло­ви­ча Прже­валь­ско­го «От Кях­ты на исто­ки Жел­той реки. Иссле­до­ва­ние север­ной окра­и­ны Тибе­та и путь через Лоб-Нор по бас­сей­ну Тари­ма» (пер­вое изда­ние — 1888 г.) тема­ти­че­ский блок «наци­о­наль­ная кух­ня» может быть пред­став­лен как один абзац в харак­те­ри­сти­ке наро­да (в пер­вом из при­во­ди­мых ниже фраг­ме­нов — в харак­те­ри­сти­ке тан­гу­тов, во вто­ром — мон­го­лов):

Кир­пич­ный чай, зава­ри­ва­е­мый с солью и моло­ком с мас­лом или салом и мукой, рав­но как моло­ко в раз­ных видах, не исклю­чая и опья­ня­ю­ще­го кумы­са, нако­нец мясо бара­нов, ино­гда рога­то­го ско­та и лоша­дей, или ещё реже вер­блю­дов, состав­ля­ют обы­ден­ную пищу того же нома­да [Прже­валь­ский 1948: 34]; 

Для пищи слу­жит глав­ным обра­зом моло­ко в раз­ных видах; затем чай, дзам­ба и реже мясо. Едят по несколь­ку раз в день, сооб­ра­зу­ясь с аппе­ти­том. Дзам­ба, при­го­тов­лен­ная из ячме­ня, состав­ля­ет един­ствен­ную и весь­ма люби­мую муч­ную пищу. Зава­ри­ва­ют ее, как и вез­де, горя­чим чаем с солью. Подоб­ная еда в Тибе­те до того во все­об­щем упо­треб­ле­нии, что, напри­мер, тан­гу­ты, желая уко­рить сво­е­го под­рост­ка, обык­но­вен­но гово­рят: «дзам­бы еще заме­сить не уме­ешь» [Там же: 104].

С помо­щью орга­ни­за­ции рече­вых средств в при­ве­ден­ных фраг­мен­тах реа­ли­зу­ет­ся пол­но­ин­фор­ма­тив­ность, выра­жа­ю­ща­я­ся в кон­кре­ти­за­ции на осно­ве гипо-гипе­ро­ни­ми­че­ских отно­ше­ний (мясомясо бара­нов, рога­то­го ско­та, лоша­дей, вер­блю­дов; моло­ко в раз­ных видах — кумыс; муч­ная пища — дзам­ба) и в выяв­ле­нии зако­но­мер­но­стей, обна­ру­жи­ва­ю­щих себя через повто­ря­е­мость (зава­ри­ва­е­мый, ино­гда, реже, состав­ля­ют обы­ден­ную пищу, слу­жит глав­ным обра­зом, во все­об­щем упо­треб­ле­нии) и через при­чин­но-след­ствен­ные свя­зи (сооб­ра­зу­ясь с аппе­ти­том; до того во все­об­щем упо­треб­ле­нии, что), что в сово­куп­но­сти экс­пли­ци­ру­ет модель ситу­а­ции наблю­де­ния. 

При доста­точ­но про­дол­жи­тель­ном пре­бы­ва­нии путе­ше­ствен­ни­ка в стране ком­му­ни­ка­тив­но-тема­ти­че­ский блок «наци­о­наль­ная кух­ня» содер­жит рас­ши­рен­ную инфор­ма­цию и оформ­лен в тек­сте Н. М. Прже­валь­ско­го как само­сто­я­тель­ная часть тек­ста с под­за­го­лов­ком «Пища». Так, напри­мер, пред­став­ле­на кух­ня мачин­цев: 

Пищу гор­ных мачин­цев состав­ля­ют: летом — кис­лое моло­ко (бара­нье, реже коро­вье или яко­вое), бул­ки из ячме­ня, пше­ни­цы или куку­ру­зы и муч­ная бол­туш­ка на вски­пя­чен­ной воде с добав­ле­ни­ем того же кис­ло­го моло­ка; зимой моло­ко заме­ня­ют чаем, кото­рый пьют с мас­лом, собран­ным во вре­мя лета. Дзам­бы, столь упо­тре­би­тель­ной в Тибе­те, здесь вовсе не зна­ют. Мясо едят в ред­кость, все­го более по ску­по­сти. Ино­гда варят рис и дела­ют с при­ме­сью в него бара­нье­го мяса вкус­ную кол­ба­су из бара­ньих же кишек. Кис­лое моло­ко раз­бал­ты­ва­ет­ся еще в воде; в таком виде едят его с бул­ка­ми или пьют вме­сто наше­го ква­су; не брез­га­ют так­же и сырой водой для питья. Вооб­ще моло­ко упо­треб­ля­ет­ся здесь глав­ным обра­зом кис­лое; при­том с него пред­ва­ри­тель­но сни­ма­ют отстой для мас­ла, кото­рое при­го­тов­ля­ет­ся чисто, не так, как у мон­го­лов. Еда обык­но­вен­но про­из­во­дит­ся три раза в день — утром, в пол­день и вече­ром.

У жите­лей оази­сов, в осо­бен­но­сти город­ских, пища луч­ше и раз­но­об­раз­нее. Там важ­ное под­спо­рье для еды состав­ля­ют фрук­ты, частью ого­род­ные ово­щи; затем в боль­шом упо­треб­ле­нии чай и рис. На база­рах про­да­ют бара­нье мясо (мясо рога­то­го ско­та ред­ко здесь упо­треб­ля­ет­ся в пищу, сви­ни­на изгна­на маго­ме­тан­ским зако­ном; лишь недав­но китай­цы ста­ли заво­дить сви­ней, но пока их еще очень мало), с кото­рым при­го­тов­ля­ет­ся люби­мей­шее куша­нье — плов (пилав), а так­же пель­ме­ни; из муки, кро­ме булок, дела­ют пиро­ги, ола­дьи и род тол­стой вер­ми­ше­ли; варят раз­ные супы; зажи­точ­ные едят кур или уток и их яйца. Мно­го есть мяса все вооб­ще мачин­цы не могут, у них дела­ет­ся рас­строй­ство желуд­ка. Пища при­го­тов­ля­ет­ся чисто, рав­но как чисто содер­жит­ся и посу­да [Там же: 280]. 

Как и в пер­вых двух фраг­мен­тах, сово­куп­ность рече­вых средств отсы­ла­ет к ситу­а­ци­он­ной моде­ли наблю­де­ния, но в более широ­ком вре­мен­ном интер­ва­ле (летом — зимой), про­стран­ствен­ном диа­па­зоне (гор­ные мачин­цы — жите­ли оази­сов), с выра­жен­ным социо­ло­ги­че­ским ракур­сом (сви­ни­на изгна­на маго­ме­тан­ским зако­ном; зажи­точ­ные едят кур), что обу­слов­ли­ва­ет пере­ход от наблю­де­ния к обоб­ще­нию, мар­ки­ро­ван­но­му сло­вом «вооб­ще» (Вооб­ще моло­ко упо­треб­ля­ет­ся здесь глав­ным обра­зом кис­лое; Мно­го есть мяса все вооб­ще мачин­цы не могут). 

В пред­став­лен­ном выше фраг­мен­те раз­во­ра­чи­ва­ет­ся функ­ци­о­наль­но-семан­ти­че­ское поле «пища» (табл. 1). 

Номи­на­тив­ные еди­ни­цы функ­ци­о­наль­но-семан­ти­че­ско­го поля «пища» состав­ля­ют при­мер­но 20% всех сло­во­упо­треб­ле­ний пред­став­лен­ной части (за выче­том слу­жеб­ных слов), при этом по частот­но­сти в под­груп­пе «Дей­ствия» лиди­ру­ют гла­го­лы пить (3 упо­треб­ле­ния) и есть (4 упо­треб­ле­ния), а в под­груп­пах «Про­дук­ты» и «Блю­да и напит­ки» — суще­стви­тель­ные моло­ко (4 упо­треб­ле­ния) и бул­ки (3 упо­треб­ле­ния), что пря­мо отра­жа­ет роль этих про­дук­тов как основ­ной, по заклю­че­нию авто­ра, пищи мачин­цев.

Ситу­а­ци­он­ная модель, как отме­ча­лось, носит «лич­ност­ный харак­тер, осно­ва­на на лич­ном опы­те» [Дейк, Кинч 1988: 185], что в ана­ли­зи­ру­е­мом тек­сте экс­пли­ци­ру­ют сред­ства выра­же­ния автор­ско­го «я», в первую оче­редь оце­ноч­ные: по ску­по­сти, вкус­ную кол­ба­су, деше­во, не брез­га­ют, чисто, люби­мей­шее куша­нье, ред­ко, важ­ное под­спо­рье для еды; пища луч­ше и раз­но­об­раз­нее; сви­ни­на изгна­на маго­ме­тан­ски­ми зако­на­ми. Автор­ское нача­ло про­яв­ля­ет­ся так­же и в про­еци­ро­ва­нии ино­куль­тур­ной реаль­но­сти на при­выч­ную для путе­ше­ствен­ни­ка — рос­сий­скую: так, мест­ный хлеб автор назы­ва­ет бул­кой, о кис­лом моло­ке сооб­ща­ет, что его пьют вме­сто ква­су (пред­лог вме­сто ука­зы­ва­ет на заме­ще­ние чего-либо чем либо), а одно из муч­ных изде­лий назы­ва­ет ола­дья­ми. Исполь­зу­е­мые авто­ром для ком­пен­са­ции лакун (обо­зна­че­ний фраг­мен­тов чужой дей­стви­тель­но­сти, отсут­ству­ю­щих в язы­ке адре­са­та) назва­ния реа­лий, зна­ко­мых чита­те­лю и тем самым помо­га­ю­щих понять чужие реа­лии [Соро­кин, Мар­ко­ви­на 1988: 11], высту­па­ют как мар­ке­ры диа­ло­гич­но­сти [Дус­ка­е­ва 2003: 131].

Таб­ли­ца 1

Номи­на­тив­ные эле­мен­ты
Ком­му­ни­ка­тив­но-тема­ти­че­ско­го бло­ка

Наци­о­наль­ная кух­ня мачин­цевПод­груп­пыНоми­на­ции

НОМИНАТИВНЫЕ ГРУППЫ

 
ПРОДУКТЫкис­лое моло­ко (бара­нье, коро­вье, яко­вое)
мясо
рис
бара­нье мясо
бара­ньи киш­ки
вода
мас­ло
фрук­ты
ого­род­ные ово­щи
мука
куры
утки
яйца (кур и уток)
ДЕЙСТВИЯпить
есть
варить
раз­бал­ты­вать­ся (о моло­ке)
упо­треб­лять­ся (о моло­ке)
сни­мать (отстой)
при­го­тов­лять­ся (о мас­ле; о пло­ве)
делать (пиро­ги)
поку­пать
про­да­вать
БЛЮДА И НАПИТКИбул­ки (из ячме­ня, пше­ни­цы, куку­ру­зы)
муч­ная бол­туш­ка
чай (с мас­лом)
дзам­ба
кол­ба­са
плов
пель­ме­ни
пиро­ги
ола­дьи
вер­ми­шель
супы

Репре­зен­та­ция ситу­а­ци­он­ной моде­ли «наблю­де­ние» в тек­сте путе­ше­ствия в первую оче­редь реа­ли­зу­ет про­све­ти­тель­скую (инфор­ми­ру­ю­щую) функ­цию: автор не пред­став­ля­ет нам ино­куль­тур­но­го пер­со­на­жа (напри­мер, как посред­ни­ка при зна­ком­стве с мест­ной кух­ней, часто появ­ля­ю­ще­го­ся в ТМТ соот­вет­ству­ю­щей тема­ти­ки); в то же вре­мя перед нами не сухой отчет уче­но­го-этно­гра­фа, а взгляд инди­ви­ду­аль­но­сти — обра­зо­ван­но­го, широ­ко мыс­ля­ще­го чело­ве­ка, не стес­нен­но­го в выра­же­нии сво­е­го мне­ния. 

Во фраг­мен­те тек­ста Миха­и­ла Васи­лье­ви­ча Пев­цо­ва «Путе­ше­ствия по Китаю и Мон­го­лии» (пер­вое изда­ние — 1879 г.), сле­ду­ю­щем ниже, пред­став­лен зва­ный обед, участ­ни­ком кото­ро­го стал автор.

В июле, не пом­ню кото­ро­го имен­но чис­ла, мы с това­ри­щем были при­гла­ше­ны на обед к глав­но­му интен­дан­ту китай­ской дей­ству­ю­щей армии, гене­ра­лу Дао-Таю, остав­ше­му­ся с интен­дант­ством по выступ­ле­нии войск под Урум­ци и Манас в Гучене. <…> Когда все гости собра­лись, слу­ги поста­ви­ли посре­ди ком­на­ты боль­шой квад­рат­ный стол и при­нес­ли мно­же­ство таре­лок и блю­де­чек с раз­лич­ны­ми сла­стя­ми и закус­ка­ми. Хозя­ин, по обы­чаю, подо­шел к сто­лу, взял с него две костя­ные палоч­ки, упо­треб­ля­е­мые вме­сто вилок, скре­стил их и, при­бли­зив­шись к нам с това­ри­щем, играв­шим на этом пиру роль почет­ных гостей, слег­ка покло­нил­ся, на что мы тоже отве­ча­ли общим покло­ном. Потом он напол­нил вином чашеч­ку и, дер­жа ее в руках, вто­рич­но покло­нил­ся нам. Затем, ука­зав нам места напра­во и нале­во от себя, осталь­ных гостей про­сил раз­ме­стить­ся по усмот­ре­нию. Меж­ду послед­ни­ми нача­лась цере­мо­ния: стар­шие из веж­ли­во­сти пред­ла­га­ли свои места млад­шим, а те из почте­ния не хоте­ли сесть выше стар­ших. Эта цере­мо­ния про­дол­жа­лась по край­ней мере минут десять. Сам хозя­ин занял целую сто­ро­ну квад­рат­но­го сто­ла, не имея нико­го рядом с собой.

Обед начал­ся сла­стя­ми, потом пошли все­воз­мож­ные закус­ки: гри­бы соле­ные и мари­но­ван­ные, мари­но­ван­ное мясо с огур­ца­ми, мясо туше­ное, рыба и т. п. Затем сле­до­вал уже насто­я­щий обед, когда ста­ли пода­вать по одно­му блю­ду. Все ели из одной фар­фо­ро­вой общей чаш­ки. Обед состо­ял из 5 супов, 4 или 5 соусов и не менее 6 жар­ких с соя­ми, пику­ля­ми, мари­но­ван­ны­ми гри­ба­ми и огур­ца­ми. Потом пода­ли 3 или 4 пирож­ные и, нако­нец, послед­нее блю­до — раз­вар­ной рис. За обе­дом слу­ги посто­ян­но под­ли­ва­ли гостям подо­гре­тое вино. Если кто-нибудь отпи­вал хотя гло­ток из сво­ей чаш­ки, слу­га тот­час же выли­вал оста­ток в чай­ник и из него же напол­нял гостю чашеч­ку. Два маль­чи­ка, постав­лен­ные у про­ти­во­по­лож­ных углов сто­ла, сго­ня­ли с него мух, поми­нут­но пома­хи­вая дере­вян­ны­ми пал­ка­ми, уса­жен­ны­ми корот­ки­ми перья­ми. Перед каж­дым новым блю­дом, подан­ным на стол, хозя­ин отпи­вал гло­ток вина из сво­ей чар­ки и при­гла­шал гостей после­до­вать его при­ме­ру, про­из­но­ся несколь­ко раз «чива» (кушай­те), потом про­сил кушать, ука­зы­вая на подан­ное блю­до, и сно­ва повто­рял несколь­ко раз «чива». <…>

После обе­да, кон­ца кото­ро­го мы, при­зна­юсь, ожи­да­ли с нетер­пе­ни­ем, пода­ли мок­рую сал­фет­ку, и гости пооче­ред­но вытер­ли ею рот и руки, а потом при­нес­ли чай и кальян [Пев­цов 1951: 59].

В дан­ном слу­чае текст отра­жа­ет ситу­а­ци­он­ную модель уча­стия в собы­тии. Тер­мин «собы­тие» мы упо­треб­ля­ем в том зна­че­нии, кото­рое он име­ет в тео­рии нар­ра­ти­ва и кото­рое В. Шмид, вслед за Ю. М. Лот­ма­ном видя­щий в собы­тии «пере­се­че­ние запа­ре­ща­ю­щей гра­ни­цы», допол­ня­ет заме­ча­ни­ем о том, что «эта гра­ни­ца может быть как топо­гра­фи­че­ской, так и праг­ма­ти­че­ской, эти­че­ской, пси­хо­ло­ги­че­ской или позна­ва­тель­ной» [Шмид 2003: 13–14]. 

 Ситу­а­ци­он­ная модель уча­стия в собы­тии (М. В. Пев­цов в тек­сте исполь­зу­ет сло­во пир) экс­пли­ци­ру­ет­ся с помо­щью пред­став­ле­ния не толь­ко объ­ек­тов (соб­ствен­но пред­мет­но­го ряда), но и лич­ных субъ­ек­тов, совер­ша­ю­щих опре­де­лен­ные дей­ствия, посколь­ку «собы­тия лич­ност­ны и соци­аль­ны» [Арутю­но­ва 1999: 509]. В пред­став­лен­ном выше фраг­мен­те так­же раз­во­ра­чи­ва­ет­ся функ­ци­о­наль­но-семан­ти­че­ское поле «пища». Пока­жем номи­на­тив­ные эле­мен­ты ком­му­ни­ка­тив­но-тема­ти­че­ско­го бло­ка «зва­ный обед» в табл. 2.

Субъ­ек­та­ми ком­му­ни­ка­тив­но-тема­ти­че­ско­го бло­ка «зва­ный обед» явля­ют­ся хозя­ин (высо­ко­по­став­лен­ное лицо), гости и слу­ги. Для обо­зна­че­ния этих субъ­ек­тов исполь­зу­ют­ся име­на суще­стви­тель­ные, ана­фо­ри­че­ские место­име­ния, а для обо­зна­че­ния слуг так­же невер­ба­ли­зо­ван­ная субъ­ект­ная пози­ция в неопре­де­лен­но-лич­ных пред­ло­же­ни­ях (обо­зна­че­на в табл. 2 с помо­щью квад­рат­ных ско­бок). Каж­дый из субъ­ек­тов в тек­сте обо­зна­чен 7 раз, что соот­вет­ству­ет пред­став­ле­нию о зва­ном обе­де как о ритуа­ле, в кото­ром оди­на­ко­во важ­на роль каж­дой груп­пы участ­ни­ков — хозя­ев при­е­ма, зва­ных гостей и обслу­жи­ва­ю­ще­го пер­со­на­ла — и в кото­ром каж­дая из сто­рон долж­на соблю­дать при­ня­тые пра­ви­ла. Если соот­не­сти субъ­ек­тов с совер­ша­е­мы­ми ими дей­стви­я­ми и обра­тить­ся к коли­че­ствен­ным пока­за­те­лям, то мы обна­ру­жим, что наи­бо­лее актив­ным явля­ет­ся субъ­ект хозя­ин (16 дей­ствий), за ним сле­ду­ют слу­ги (9 дей­ствий), а затем гости (5 дей­ствий). Такое коли­че­ствен­ное рас­пре­де­ле­ние соот­вет­ству­ет пред­став­ле­нию о том, что наи­бо­лее хло­пот­ной (риту­аль­но обре­ме­нен­ной) явля­ет­ся роль хозя­ев при­е­ма, мень­шая сте­пень ответ­ствен­но­сти у тех, кто обслу­жи­ва­ет тра­пе­зу, и наи­бо­лее пас­сив­ное (скром­ное) пове­де­ние тра­ди­ци­он­но пред­пи­сы­ва­ет­ся гостям в соот­вет­ствии с одним из общих мест куль­ту­ры: «…гости — лица род­ствен­ные, сосе­ди и даль­ние лица, при­хо­дя­щие в дом; им надо дать кров и пищу, услу­жить им; хозя­е­ва обя­за­ны уго­щать и уха­жи­вать за гостя­ми; гости пови­ну­ют­ся хозя­е­вам» [Рож­де­ствен­ский 1999: 406–408].

Таб­ли­ца 2

Номи­на­тив­ные эле­мен­ты
ком­му­ни­ка­тив­но-тема­ти­че­ско­го бло­ка

Зва­ный обедПод­груп­пыНоми­на­ции

НОМИНАТИВНЫЕ ГРУППЫ

СУБЪЕКТЫ-УЧАСТНИКИ

хозя­ин 
[слу­ги] 
под­чи­нен­ные гене­ра­лу чинов­ни­ки [= гости] 
гене­рал [= хозя­ин] 
[слу­ги] 
гости 
слу­ги 
[слу­ги] 
хозя­ин 
мы с това­ри­щем [= гости] 
он [= хозя­ин] 
стар­шие [= гости] 
те [= гости] 
хозя­ин 
все [= гости + хозя­ин] 
слу­ги 
хозя­ин 
[слу­ги] 
гости 
[слу­ги]

ДЕЙСТВИЯ СУБЪЕКТОВ-УЧАСТНИКОВ

встре­тил (нас) и при­гла­сил (в при­ем­ную)
пода­ли (чай)
при­се­да­ли и жести­ку­ли­ро­ва­ли
отве­чал покло­ном и жести­ку­ля­ци­ей
пред­ла­гал­ся (чай и кальян)
собра­лись
поста­ви­ли (стол)
при­нес­ли (мно­же­ство таре­лок и блю­де­чек)
подо­шел (к сто­лу)
взял (костя­ные палоч­ки)
скре­стил (палоч­ки)
покло­нил­ся
отве­ча­ли покло­ном
напол­нил (вином чашеч­ку) и покло­нил­ся
ука­зав (места), про­сил раз­ме­стить­ся
пред­ла­га­ли (свои места млад­шим)
не хоте­ли сесть (выше стар­ших)
занял (целую сто­ро­ну сто­ла)
ели (из одной фар­фо­ро­вой общей чаш­ки)
под­ли­ва­ли (вино)
отпи­вал (гло­ток вина) и при­гла­шал (после­до­вать при­ме­ру), про­из­но­ся «чива» (кушай­те)
пода­ли (мок­рую сал­фет­ку)
вытер­ли (рот и руки сал­фет­кой)
при­нес­ли (чай и кальян)

БЛЮДА И НАПИТКИ

чай
сла­сти
закус­ки
вино
гри­бы соле­ные и мари­но­ван­ные
мари­но­ван­ное мясо
огур­цы
мясо туше­ное
рыба
суп
соус
жар­кое
соя
пику­ли
пирож­ные
раз­вар­ной рис

ПРИНАДЛЕЖНОСТИ ТРАПЕЗЫ

кальян
боль­шой квад­рат­ный стол
тарел­ки
блю­деч­ки
костя­ные палоч­ки
чай­ник
чашеч­ка
общая фар­фо­ро­вая чаш­ка
чар­ка
мок­рая сал­фет­ка

Ситу­а­ци­он­ная модель «уча­стие в собы­тии» экс­пли­ци­ру­ет­ся с помо­щью после­до­ва­тель­но­сти рече­вых при­е­мов. Сна­ча­ла пред­став­ле­но изоб­ра­зи­тель­ное повест­во­ва­ние: фор­мы про­шед­ше­го вре­ме­ни гла­го­лов совер­шен­но­го вида с пред­мет­ной семан­ти­кой (встре­тил, при­гла­сил, подо­шел, взял, скре­стил, покло­нил­ся и т. д.), временны́е мар­ке­ры (око­ло полу­дня, вслед за нами, потом, затем, после обе­да). Затем сле­ду­ет дина­ми­че­ское опи­са­ние: отно­ше­ния временно́й после­до­ва­тель­но­сти усту­па­ют место отно­ше­ни­ям одно­вре­мен­но­сти и / или повто­ря­е­мо­сти дей­ствий, выра­жен­ным с помо­щью гла­голь­ных форм про­шед­ше­го вре­ме­ни несо­вер­шен­но­го вида и временны́х мар­ке­ров (посто­ян­но под­ли­ва­ли; сго­ня­ли мух, поми­нут­но пома­хи­вая пал­ка­ми; перед каж­дым новым блю­дом хозя­ин отпи­вал гло­ток; сно­ва повто­рял). 

Оче­вид­но, что сме­на рече­во­го при­е­ма экс­пли­ка­ции ситу­а­ци­он­ной моде­ли «уча­стие в собы­тии» обу­слов­ле­на пере­хо­дом авто­ра на новую сту­пень когни­тив­ной обра­бот­ки дан­ных наблю­да­е­мой реаль­но­сти — пере­хо­дом от чув­ствен­но­го вос­при­я­тия кон­крет­но­го про­цес­са к выяв­ле­нию его зако­но­мер­но­стей. Завер­ше­ни­ем пере­хо­да от пер­цеп­тив­но­го к раци­о­наль­но­му, от кон­крет­но­го к абстракт­но­му, от рефе­рен­ции к номи­на­ции (гла­голь­ные фор­мы насто­я­ще­го абстракт­но­го едят, упо­треб­ля­ют, не пода­ют, при­но­сит­ся отне­се­ны к гене­ра­ли­зо­ван­но­му субъ­ек­ту китай­цы) слу­жит харак­те­ри­сти­ка-вывод:

Жид­кие куша­нья китай­цы едят тон­ки­ми, круг­лы­ми лож­ка­ми, у бога­тых сереб­ря­ны­ми или же фар­фо­ро­вы­ми, име­ю­щи­ми фор­му баш­мач­ка. Кус­ки же мяса, рыбы и т. п. и рис — дву­мя костя­ны­ми палоч­ка­ми, лов­ко сжи­мая их паль­ца­ми, но упо­треб­ля­ют для этой цели так­же и вил­ки о двух рож­ках. Ножей к сто­лу не пода­ют, так как куша­нье при­но­сит­ся уже раз­ре­зан­ным [Пев­цов 1951: 59]. 

Таким обра­зом, после­до­ва­тель­ность рече­вых при­е­мов, экс­пли­ци­ру­ю­щих ситу­а­ци­он­ную модель «уча­стие в собы­тии», соот­вет­ству­ет эта­пам про­цес­са позна­ния: наблю­даю, заме­чаю зако­но­мер­но­сти, делаю выво­ды.

Лич­ност­ное нача­ло как атри­бут ситу­а­ци­он­ной моде­ли пред­став­ле­но оцен­кой (боль­шие и свет­лые ком­на­ты; забав­но жести­ку­ли­ро­ва­ли; не такой вычур­ной или почти­тель­ной жести­ку­ля­ци­ей; боль­шой стол, целую сто­ро­ну сто­ла) и лек­си­че­ски­ми сред­ства­ми, исполь­зо­ван­ны­ми для запол­не­ния лакун: автор назы­ва­ет почти­тель­ное при­се­да­ние гостей-китай­цев перед сво­им началь­ни­ком как бы кник­сен («кник­сен — поклон с неглу­бо­ким при­се­да­ни­ем как знак при­вет­ствия, бла­го­дар­но­сти со сто­ро­ны дево­чек и деву­шек, реве­ранс» [Боль­шой тол­ко­вый сло­варь… 1998: 435]), фар­фо­ро­вую чашеч­ку для вина — чар­кой («чар­ка — устар., нар.-поэт. кубок, стоп­ка, неболь­шой сосуд для питья вина» [Тол­ко­вый сло­варь 1940: 1235]), а о палоч­ках гово­рит, что они упо­треб­ля­ют­ся вме­сто вилок (пред­лог вме­сто ука­зы­ва­ет на то, что вил­ка рас­смат­ри­ва­ет­ся как функ­ци­о­наль­но-нор­ма­тив­ный объ­ект, а палоч­ки — как его заме­ще­ние). Наблю­да­е­мая чужая дей­стви­тель­ность ста­но­вит­ся для авто­ра объ­ек­том рефлек­сии: жести­ку­ля­ции китай­цев вычур­ная, с точ­ки зре­ния рус­ско­го, — почти­тель­ная, как, веро­ят­но, сле­ду­ет ее пони­мать, т. е. с точ­ки зре­ния китай­ца; стар­шие усту­па­ют свои места из веж­ли­во­сти, а млад­шие отка­зы­ва­ют­ся садить­ся из почте­ния

Ана­лиз ситу­а­ци­он­ных моде­лей пред­став­ле­ния ком­му­ни­ка­тив­но-тема­ти­че­ско­го бло­ка «наци­о­наль­ная кух­ня» в текстах уче­ных-путе­ше­ствен­ни­ков поз­во­ля­ет сде­лать вывод о том, что экс­пли­ка­ция таких моде­лей линг­во­прак­сио­ло­ги­че­ски обу­слов­ле­на и отно­сит­ся к про­фес­си­о­наль­ным рече­вым зада­чам авто­ра.

Рече­вые сред­ства, с помо­щью кото­рых в тек­сте путе­ше­ствия про­ис­хо­дит экс­пли­ка­ция моде­лей «наблю­де­ние» и «уча­стие в собы­тии», орга­ни­зо­ва­ны таким обра­зом, что в текстах ста­но­вит­ся воз­мож­ным выяв­ле­ние эта­пов вос­при­я­тия и когни­тив­ной обра­бот­ки дан­ных вне­язы­ко­вой дей­стви­тель­но­сти, — ины­ми сло­ва­ми, ситу­а­ци­он­ные моде­ли отра­жа­ют сам про­цесс полу­че­ния ново­го зна­ния, но не абстракт­но-услов­ным позна­ю­щим субъ­ек­том, а кон­крет­ным авто­ром, лич­ный опыт кото­ро­го как ком­по­нент ситу­а­ци­он­ной моде­ли не поз­во­ля­ет отож­деств­лять ее с фрей­мом.

Если рас­смат­ри­вать ситу­а­ци­он­ную модель пред­став­ле­ния опре­де­лен­но­го ком­му­ни­ка­тив­но-тема­ти­че­ско­го бло­ка в тек­сте науч­но­го путе­ше­ствия как эта­лон­ную (инва­ри­ант­ную), то соот­вет­ству­ю­щие моде­ли в трэ­вел-меди­а­тек­сте воз­мож­но рас­смат­ри­вать как ком­му­ни­ка­тив­но обу­слов­лен­ные вари­ан­ты, появив­ши­е­ся под воз­дей­стви­ем, преж­де все­го, интен­ци­о­наль­но­го фак­то­ра. 

Осме­лим­ся пред­по­ло­жить, что поиск и опи­са­ние инва­ри­ант­ных ситу­а­ци­он­ных моде­лей в раз­лич­ных типах меди­а­тек­стов может пред­став­лять инте­рес как в тео­ре­ти­че­ском, так и в прак­ти­че­ском отно­ше­нии, посколь­ку поз­во­лит уточ­нить типо­ло­гию меди­а­тек­ста, а так­же выявить кри­те­рии линг­во­прак­сио­ло­ги­че­ской ком­пе­тент­но­сти пишу­ще­го. В выра­бот­ке таких кри­те­ри­ев состо­ит одна из задач линг­во­прак­сио­ло­гии, а в исполь­зо­ва­нии их на прак­ти­ке — одно из усло­вий повы­ше­ния уров­ня про­фес­си­о­на­лиз­ма созда­те­лей меди­а­тек­стов.

© Редь­ки­на Т. Ю., 2015

1. Арутюнова Н. Д. Язык и мир человека. 2-е изд. М.: Языки русской культуры, 1999.

2. Балли Ш. Французская стилистика. М.: Иностр. лит., 1961.

3. Большой толковый словарь русского языка / гл. ред. С. А. Кузнецов. СПб.: Норинт, 1998. 

4. Гальперин И. Р. Текст как объект лингвистического исследования. М.: Наука, 1981.

5. Гафферберг Э. Г. Белуджи Туркменской ССР. М.: Наука, 1969. 

6. Дейк, Т. А. ван, Кинч В. Стратегии понимания связного текста : пер. с англ. // Новое в зарубежной лингвистике. Вып. XXIII. Когнитивные аспекты языка / сост. и ред. В. В. Петров, В. И. Герасимов. М.: Прогресс, 1988. С. 153–211.

7. Дускаева Л. Р. Категория диалогичности (функциональная семантико-стилистическая) // Стилистический энциклопедический словарь русского языка / под ред. М. Н. Кожиной. М.: Флина; Наука, 2003. С. 130–139.

8. Дускаева Л. Р. Медиалингвистика в России: лингвопраксиологическая доминанта // Медиалингвистика. 2014. № 1 (4). C. 5–15. URL: http://medialing.spbu.ru/part10/.

9. Марголин Я. От редактора // Певцов М. В. Путешествие по Китаю и Монголии. М.: Гос. изд-во географ. лит., 1951. С. 3–14. 

10. Певцов М. В. Путешествие по Китаю и Монголии. М.: Гос. изд-во географ. лит., 1951.

11. Пржевальский Н. М. От Кяхты на истоки Желтой реки: исследование северной окраины Тибета и путь через Лоб-Нор по бассейну Тарима. М.: Рус. географ. о-во, 1948. 

12. Редькина Т. Ю. Представление феномена гастрономического туризма в современном российском трэвел-медиатексте // Медиакультура и медиаобразование. II. Феномен туризма в культуре XXI века: медиатехнологии современной культуры: матер. междунар. науч.-практ. конф. «Дни философии в Санкт-Петербурге». 21–22 ноября 2014 г. СПб.: С.-Петерб. гос. ун-т, 2014. С. 175–177.

13. Редькина Т. Ю. Речевая разработка темы «другая страна» // Русская речь в средствах массовой информации: речевые системы и речевые структуры / под ред. В. И. Конькова, А. Н. Потсар. СПб.: С.-Петерб. гос. ун-т, 2011. С. 70–123.

14. Рождественский Ю. В. Теория риторики. 2-е изд., М: Добросвет, 1999.

15. Сорокин Ю. А., Марковина И. Ю. Культура и ее этнопсихолингвистическая ценность // Этнопсихолингвистика / под ред. Ю. А. Сорокина. М.: Наука, 1988. 

16. Толковый словарь русского языка / под ред. Д. Н. Ушакова: в 4 т. Т. 4. М.: Гос. изд-во иностр. и нац. слов., 1940. 

17. Шмид В. Нарратология. М.: Языки славян. культуры, 2003.

18. Skowronek B. Media linguistics: an interdisciplinary approach to the study of language and media / Медиалингвистика. 2014. № 1 (4). C. 16–24. URL: http://medialing.spbu.ru/part10/.

1. Arutjunova N. D. Language and the human world [Jazyk i mir tcheloveka]. 2nd ed. Moscow, 1999.

2. Bally Ch. Traité de stylistique française [Frantsuzskaja stilistika]. Moscow, 1961.

3. The Big Dictionary of the Russian language [Bol’shoj tolkovyj slovar’ russkogo jazyka / ed. S. A. Kuznetsov]. St Petersburg, 1998. 

4. Galperin I. R. Text as an object of linguistic analysis [Tekst kak object lingvistitcheskogo issledovanija]. Moscow, 1981.

5. Gafferberg A. G. The Baloch tribes in Turkmen SSR [Belugi Turkmenskoj SSR]. Moscow, 1969. 

6. Dijk T. A. van, Kintsch V. Strategies of discourse comprehension [Strategiji ponimanija sviaznogo teksta] // New publications in foreign linguistics. Is. XXIII. Cognitive aspects of language [Novoje v zarubezhnoj lingvistike. Vyp. XXIII. Kognitivnyie asprkty jazyka]. Moscow, 1988. P. 153–211.

7. Duskajeva L. R. Dialogue as a category [Kategorija dialogitchnosti] // Stylistic encyclopedic dictionary of the Russian language [Stilistitcheskij entsyklopeditcheskij slovar’ russkogo jazyka] / ed. M. N. Kozhyna. Moscow, 2003. P. 130–139. 

8. Duskajeva L. R. Medialinguistics in Russia: lnguistic praxeological dominant [Medialingvistika v Rossiji: lingvopraksiologitcheskaja dominanta] // Medialingvistika. 2014. N 1 (4). P. 5–15. URL: http://medialing.spbu.ru/part10/.

9. Margolin Ja. From the editor [Ot redaktora] // Pevtsov M. V. The Travel around China and Mongolia [Puteshestvije po Kitaju i Mongoliji]. Moscow, 1951. P. 3–14. 

10. Pevtsov M. V. The Travel around China and Mongolia [Puteshestvije po Kitaju i Mongoliji]. Moscow, 1951.

 11. Przhevalskij N. M. From Kjahta to the sources of Yellow River: researching the north outlying district of Tibet and marching through Lob-Nor [Ot Kjahty na istoki Zholtoj reki: issledovanije severnoj okrainy Tibeta i put’ tcherez Lob-Nor]. Moscow, 1948. 

 12. Redkina T. Yu. Gastronomic tourism as a phenomenon in modern russian media travelogue [Pretstavleniye fenomena gastronomitcheskogo turizma v sovremennom rossijskom travel-mediatekste // Media culture and media education. II. The phenomenon of tourism in the XXI century culture: media of modern culture: mater. intern. nauch.-practical. conf. “The days of philosophy in St Petersburg”. 21–22 Nov. 2014 [Mediakul’tura I mediaobrazovanije II (Fenomen turizma v kul’ture XXI veka: mediatehnologiji sovremennoj kyl’tury): mater. mezhdunar. nautchno-prakt. konf. Dni filosofiji v S.-Peterburge. 2014, 21–22 nojabrja]. St Petersburg, 2014. P. 175–177.

13. Redkina T. Yu. Speech representation of the topic “other country” [Retchevaja razrabotka temy “drugaja strana”] // Russian speech in the media: speech system and speech patterns [Russkaja retch v sredstvah massovoj informatsiji: retchevyje sistemy i retchevyje struktury] / ed. V. I. Konkov, A. N. Potsar. St Petersburg, 2011. P. 70–123.

 14. Rozchdestvensky Yu. V. Rhetoric theory [Teorija ritoriki]. 2nd ed. Мoscow, 1999.

15. Sorokin Yu. A., Markovina I. Yu. Culter and its ethnopsycholinguistic value [Kul’tura i jejo etnopsicholingvisticheskaja tsennost’] // Etnopsiholingvistika. Moscow, 1988. 

 16. Dictionary of the Russian language [TSRJa — Tolkovyj slovar’ russkogo jazyka] / ed. D. N. Ushakov. Vol. 4. Moscow, 1935. 

 17. Schmidt V. Narratology [Narratologija]. Moscow, 2003.

 18. Skowronek B. Media linguistics: an interdisciplinary approach to the study of language and media / Medialingvistika. 2014. N 1 (4). P. 16–24.