Воскресенье, Июль 15Институт «Высшая школа журналистики и массовых коммуникаций» СПбГУ

ПРИНЦИП ЧЕРЕДОВАНИЯ ЭКСПРЕССИИ И СТАНДАРТА: СФЕРА ДЕЙСТВИЯ

Объектом исследования является принцип чередования экспрессии и стандарта как конструктивный принцип газетной речи. В работе делается попытка показать, что действие этого принципа выходит далеко за пределы печатной газетной речи. Этот принцип проявляет себя и в других типах текста, рассчитанных на массовую аудиторию. В работе с этой целью анализируются речевые особенности русского городского романса, обусловленные его ориентацией на массовую аудиторию. Выявляются и анализируются синтаксические речевые формулы городского романса. Формульность как качество текста романса выявляется и на семантическом уровне при анализе стандартных жизненных ситуаций, которые составляют основу романса. Обращение к категории повседневности позволяет более глубоко осмыслить функциональное назначение и онтологические особенности этого типа текста. 

THE PRINCIPLE OF ALTERNATION OF EXPRESSION AND STANDARD: SCOPE 

The object of study is the principle of alternation of expression and standard as a constructive principle of newspaper speech. The work attempts to show that this principle goes far beyond the printed newspaper speech. This principle manifests itself  also in other types of text intended for a mass audience. To this end, the peculiarities of Russian city romance, due to its orientation to a mass audience, are analyzed. The syntactic speech formulas of urban romance are identifying and analyzing. Formul’nost’ as a quality of text of romance is revealed at the semantic level when analyzing the standard situations which constitute the basis of romance. Contacting the category of povsednevnost’ allows more deeply comprehend the purpose and ontological peculiarities of this type of text. 

Ирина Геннадьевна Гулякова, кандидат филологических наук, доцент кафедры русского языка как иностранного и методики его преподавания Санкт-Петербургского государственного университета

E-mail: irgengul@gmail.com

Irina Gennadjevna Guliakova, Candidate of Philology, Associate Professor at the Department of Russian as a foreign language and methods of its teaching of Saint-Petersburg State University 

E-mail: irgengul@gmail.com

УДК 81’42 
ББК 81.2 
ГРНТИ 16.21.55 
КОД ВАК 10.02.01; 10.02.19 

 

Постановка проблемы. Проблема стилевого взаимодействия широко обсуждается в лингвостилистических исследованиях. Как правило, взаимодействие стилей рассматривается в аспекте заимствования автором при создании текста элементов другого стиля. Данное положение зафиксировано во всех учебных пособиях по стилистике и лексикологии. Так, говорят о том, что практически все стили русского языка черпают свой выразительный потенциал из разговорной речи. Говорят также о заимствовании книжной лексики [Рахманова, Суздальцева 1997: 73–79]. Говорят о том, что авторы художественных произведений с изобразительной целью заимствуют специальную лексику из научного стиля [Костюк 1987; Панаева 2005].

Однако проблематика стилевого взаимодействия существенно шире проблемы заимствования элементов других стилей [Век информации 2017: 9–65]. В данной работе мы хотели бы обратить внимание на тот факт, что некоторые конструктивные принципы организации речевого материала, описанные на примере одного стиля, на самом деле имеют существенно большую сферу распространения.

Цели, задачи, методика исследования. Возьмем в качестве объекта исследования принцип чередования экспрессии и стандарта, который был сформулирован В. Г. Костомаровым как конструктивный принцип формирования газетной речи [Костомаров 1971]. Предметом нашего исследования будет анализ сферы действия этого конструктивного принципа. Выдвигаемая нами гипотеза состоит в том, что сфера действия этого принципа существенно шире, чем газетная медиаречь (традиционная номинация — публицистический стиль).

Суть принципа чередования экспрессии и стандарта в том, что основным качеством газетной речи является одновременное обязательное присутствие в медиатексте стандартного и экспрессивного компонентов. Их обязательное сосуществование, как показал Костомаров, обусловлено двумя основными функциями газетной речи — информационной и воздействующей. Стандартные элементы облегчают восприятие информации, делая максимально удобным и легким процесс чтения. Экспрессивный компонент имеет целью привлечь внимание читателя, установить с ним контакт и поддерживать этот контакт на протяжении всего текста: автор выражает свое отношение к содержанию, к читателю, постоянно вовлекая его тем самым в процесс чтения.

Типы и схемы чередования экспрессии и стандарта, как считает Костомаров, различны по своей природе. Нас применительно к проблематике нашей работы интересуют «те приемы создания экспрессивно-стандартного конфликта», которые базируются на «введении „неожиданных“ разговорных, метафорических и иных средств выражения, ассоциируемых не только с текстом, но и со своими соотносительными или синонимичными параллелями, которые могли бы быть более естественно употреблены в данном тексте» [Там же: 132]. При этом для нас является принципиально важным положение, согласно которому «носителем смысла выступает переплетение экспрессии и стандарта в целом» [Там же: 108].

Термин медиаречь мы в своей работе будем понимать предельно широко. К медиаречи мы относим не только те медиатексты, которые формируются печатью, радио, телевидением, но и все тексты, которые имеют бытование в этой сфере: это и транслируемые телевидением кинофильмы, спектакли, конкурсы, и любая другая подобная речевая продукция. К медиаречи в широком понимании относятся также печатаемые в газете или журнале художественные произведения, как прозаические, так и поэтические. Такое широкое истолкование содержания понятия медиаречь имеет веские основания. В медиа-сферу попадает только определенная, соответствующая идеологическим запросам речевая продукция. И эта продукция прочитывается в медиасфере по-своему [Коньков 2016, Русская речь… 2007: 2011].

Наши наблюдения над речевой практикой медиасферы в широком истолковании показывают, что сфера действия принципа чередования экспрессии и стандарта охватывает и речевую практику русского городского романса, широко представленного в коммуникативной среде СМИ. В значительной степени ощутимое присутствие этого речевого жанра в медиасреде объясняется в том числе и глубокими историческими и культурными корнями [см., напр.: Кравчинский 2015].

Анализ материала. Учитывая обозначенные аспекты исследования, обратим внимание непосредственно на тексты русского городского романса.

Русский городской романс — это романс бытовой, для него характерны фольклорные и литературные формы бытования в городской среде, и предназначен он для пения в быту или любительского музицирования. Ему противопоставляется высокий, классический романс — камерное вокальное произведение, созданное профессиональным композитором на слова профессионального поэта и исполняемое, как правило, исполнителем-профессионалом.

Бытовые романсы традиционно подразделяются на мещанские, цыганские, жестокие, сентиментальные и салонные [Петровский 2005]. Эту группу романсов отличает популярность, общедоступность, соответствие вкусам широких кругов городского населения. Городской романс рассчитан не столько на определенный социальный слой, сколько на бытовую сторону жизни людей, которые могут принадлежать к разным социальным слоям. Эта сфера жизни представлена как в будничном, повседневном течении жизни, так и в бытовых праздниках.

Основными чертами городского романса считаются традиционный, много раз повторяющийся сюжет (страдания из-за неразделенной любви), четкая расстановка персонажей (он — страдающий влюбленный, она — недостижимая возлюбленная, реже наоборот), ступенчатая композиция, создающая нарастающее эмоциональное напряжение, особая романсовая фразеология, очень часто представленная штампами. В результате текст даже никогда не слышанного ранее романса воспринимается как узнаваемый. Исполнитель романса и слушатель становятся как бы авторами текста, содержание которого они знают заранее.

Текст становится изначально узнаваемым прежде всего благодаря широкому употреблению стандартных элементов, которые в плане не просто синтаксическом, но и содержательно-синтаксическом выглядят как речевые формулы. Формульность — существенная отличительная черта городского романса.

Можно выделить два типа таких романсовых формул.

С одной стороны, это устойчивые словосочетания разного типа: пропасть разлуки, улыбка нежности, жаркая страсть, звон бубенцов (бубенчиков, колокольчиков), дни прошедшей любви, (юность) без конца, без края, горькие слезы, далекие страны, минувшие мечты, очи черные, годы молодые, сны неверные, взор суровый, сердцу больно, любовь-призрак, две розы, былому нет возврата, в последний раз любить, часы как минуты, страсть как вихрь, белым саваном снег, моя душечка, моя ласточка, мой нежный друг, друг-гитара и др.

С другой стороны, формульность проявляется на семантическом уровне, когда типовая формульная ситуация обозначается одним словом, которое прочитывается как целое предложение. Такое слово в картине мира, сформированной русским городским романсом, получает пропозитивное прочтение [Арутюнова 1976: 21–80] и обозначает банальную, из раза в раз повторяющуюся ситуацию.

В массовой культуре успех очень часто обеспечивается сочетанием банальности и штампа.

Так, слёзы в романсе — это не прозрачная солоноватая жидкость, выделяемая слёзными железами, это капли на строчках, они туманят взор, их невольно роняют в тиши. С этими смыслами слово слёзы входит в текст любого романса, обозначая соответствующую ситуацию: Капли испарений катятся, как слёзы, и туманят синий вычурный хрусталь.

Таким же словом-формулой является в романсе слово роза

Рассмотрим популярный русский романс начала ХХ в. «Две розы». Сочетания белая роза, алая роза, две розы, увядшие розы вошли в текст этого романса с уже готовой, веками существовавшей символикой. Белая роза — воплощение чистоты и невинности, алая роза — символ красоты, страсти, пламенной любви; две розы означают единство, союз, увядшие розы — скоротечность жизни, смерть, скорбь. Однако в контексте романса эти словосочетания приобретают дополнительные значения: белая роза — неопытность, что подкрепляется сравнениями как свирель неумелая (вариант как свирель безыскусная), как улыбка несмелая (вариант как попытка несмелая), алая роза — недостижимость, коварство, порочность, что выражается в сравнении как мечта небывалая и эпитетах вечно обманная, бесстыжая, наглая, пьяная. Две розы представляют здесь скорее не традиционные единство и союз, а противопоставление, контраст, антитезу. Хотя в большинстве романсов цветовая символика розы остается неизменной: желтая роза — символ измены, разлуки: Капают слезы на желтую розу, Жгу приглашенье на свадебный пир…; И печально вздохнув, разлучаясь со мной, Подарил ты мне желтую розу…; Много горьких мгновений, отчаянья, слез Принесла мне та желтая роза… и др.

Из романса в романс кочуют очи с почти неизменным эпитетом чёрные: очи чёрные, очи страстные, очи жгучие и прекрасные; взгляд твоих чёрных очей; одному лишь тебе позволяла целовать мои чёрные очи; и нет в мире очей и черней, и милей; я поцелуями покрою уста, и очи, и чело; как блеск звезды сквозь синий мрак ночей сияет мне звезда твоих очей; наглядитесь на меня, очи ясные и т. п. Формула чёрные очи характеризует их обладательницу (реже — обладателя) как жестокую красавицу (жестокого красавца) с магическим взором, навеки подчинившим себе героя (героиню). Чёрные очи — это целый мир безумных страстей и неимоверных страданий, непереносимых душевных мук и неземного блаженства.

Примечательно, что слово очи употребляется как в классическом, так и в городском романсе, в то время как глаза и даже глазки встречаются только в романсе городском: ах, эти черные глаза меня пленили; очаровательные глазки, очаровали вы меня и т. п. Это можно объяснить тем, что очи, как слово архаичное, придают тексту более высокое, торжественное звучание; именно очи воспринимаются как зеркало души и говорят о духовной доминанте в восприятии мира. Глаза же — термин бытовой, его употребление свидетельствует о том, что восприятие мира сосредоточено на предметной, вещной стороне нашего существования.

Что касается выразительной стороны речи русского романса, то выразительность в нем часто связана с широким использованием штампов. Штамп — образное слово или выражение, претендующие на свежесть и оригинальность (и, соответственно, на искренность), но давно их утратившие и ставшие литературной банальностью. 

Так, текст известного в исполнении Изабеллы Юрьевой романса «Если можешь — прости» практически весь состоит из штампов: мне… так больно; слезы туманят взор; слезы роняю; сердце забилось; былое проснулось; мой нежный друг; дни прошедшей любви; я жду тебя; такой жестокий; капли на строчках; две прощальные розы; горькие слезы; те дни.

Принципиально важно отметить, что в романсе происходит реабилитация штампа, который получает вторую жизнь в ином семантическом статусе. Здесь штамп — стандартный элемент, устойчивое словосочетание (то, что облегчает восприятие текста) — сочетается с экспрессией (тем, что воздействует, устанавливает контакт, прежде всего эмоциональный). Перед нами экспрессия в стандартной упаковке.

Механизм реабилитации прост, хотя и не очевиден: исполнитель не делает текст полностью своим, отстраняется от него. Выражается это в соответствующей мело-

драматической интонации, утрированном жесте (некое подобие можно найти в аналогичных по содержанию немых фильмах. В. Козин в документальном фильме «Два портрета на звуковой дорожке. Изабелла Юрьева. Вадим Козин» так говорил об этой особенности романса, ссылаясь на своего учителя Д. А. Камчатова: «…не надо никогда, когда ты поёшь, выкладываться весь, как будто это ты переживаешь. Не надо. Нужно в вещи недодавать. Чтобы так: когда тебя слушает какой-то двадцатилетний юноша или девушка восемнадцатилетняя, чтобы она своим созерцанием жизни, чтобы она бы заполняла эту песню» (цит. по тексту фильма: URL: https://www.youtube.com/watch?v=1uwYChMQhDw).

Таким образом, мы еще раз возвращаемся к мысли о том, что благодаря рассмотренным речевым особенностям романса его полноправными авторами становятся не только авторы слов и музыки, но и исполнитель, а также и слушатель, ибо полноценным произведением текст романса становится только тогда, когда он проживается слушателем.

Заметим, что штамп как сочетание стандартного и экспрессивного начал в одной и той же речевой единице и в одном и том же употреблении можно встретить и в других разновидностях русской речи. Так, В. В. Краснянский, изучавший поэтическую речь С. Надсона, писал, что «стихотворения С. Надсона представляются своеобразным вместилищем разнообразных поэтических штампов лирики ХХ в.» [Краснянский 1984: 238]. Отмечая тот факт, что использование поэтических штампов само по себе не является предосудительным, автор полагает, что их использование Надсоном объясняется тем, что «развитие русской поэтической речи объективно наталкивало на разрушение системы традиционных «поэтических» элементов и обновление их путём смещённого употребления» [Там же: 247]. Определенный когнитивный смысл имеет существование штампа и в речи городского романса.

Выше было сказано о том, что существование городского романса связано прежде всего с бытовой стороной жизни человека, его повседневным существованием. Связь городского романса с категорией повседневности позволяет нам обратить внимание на важнейшие речевые особенности этого типа текста. Когда говорят о повседневной жизни, то имеют в виду тот социокультурный жизненный мир, который в обычном течении жизни представлен буднями, жизненной рутиной, самоочевидными повседневными занятиями в привычных общеизвестных ситуациях, не требующих рефлексии, самоанализа. Человек не ощущает личной вовлеченности в ситуацию, которая требовала бы поступка, он вовлечен в общее течение жизни самим ее ходом, естественным и самоочевидным. Повседневности противопоставлены праздники, профессиональные и различного рода личностные формы деятельности, требующие интеллектуального и психологического напряжения. Реальной повседневности противопоставлен мир идеалов. «Единичное „Я“, — пишет М. И. Козьякова, — там растворяется в массовом, в господствующих стилях жизни и способах времяпрепровождения, стереотипах поведения или языковых клише. Именно здесь ещё сохраняется давно исчезнувший в других областях жизни заповедник „неотрефлектированного блаженства“ (С. Кьеркегор), поскольку повседневные практики, как правило, не поддаются рефлексии. Генераторами их специфических особенностей выступают приметы времени, модальные императивы эпохи» [Козьякова 2013: 5].

Повседневность как важная сфера существования человека не могла не найти отражения в речевой практике повседневности. Так, в медиасреде речевая повседневность актуализирована в существовании бульварных изданий [Коньков, 2010]. Повседневность органически связана с привычными устойчивыми речевыми конструкциями, причем неважно, это собственно стандартные конструкции, или штампы, или привычные фразеологизмы, речевые формулы. Отсюда тяготение к банальности, тривиальности. Та же М. И. Козьякова пишет: «Ее (повседневности. — И. Г.) смыслообразующее ядро составляет семантика тривиальности, некоего регулярно повторяющегося действия, бытовой вещественной формы, становящихся в силу этого привычными, заурядными, обыденными. Повседневность — нерефлектируемая очевидность, мир „естественной установки“, „стихийности бытия“ с ее бесконечной вариабельностью мелочей, неуловимых и ускользающих от внимания исследователей. И в то же время она — “продукт социального конструирования“» [Там же: 8–9].

Косвенно с этим выражали согласие многие знатоки романсовой поэзии, как собственно литературоведы, так и авторы романсовых текстов. Нам представляются интересными с этой точки зрения некоторые идеи Д. Л. Быкова, сформулированные им в его лекциях о советской литературе. Так, исследователь пишет о А. Блоке: «И Блок — которому все откуда-то известно, который из самых высоких сфер принимает свои сигналы, сквозь петроградское небо всегда видит иное небо, — отворачивается, уходит в человеческое, в трактиры и пьяные песни Петроградской стороны, в рестораны и на песчаные пляжи Стрельны, в пошлость цыганского и городского романса: словом, в человеческое. Вот тут разгадка, потому что Зощенко — отлично знающий Блока, дышащий тем же отравленным воздухом — бежит туда же. Мало ли у Блока пошлости? Сколько угодно. „В кабаках, в переулках, в извивах, в электрическом сне наяву, я искал бесконечно красивых и бессмертно влюбленных в молву“ — дикий набор пошлейшей, романсовой бессмыслицы, ни на что другое не претендующий» [Быков 2015: 114].

Слово пошлость употребляется в данном случае в значении ‘избитый, банальный, бывший издавна в обычае, в употреблении’. Подвергая определенные произведения Блока суровой критике, отмечая их вынужденность, Быков фактически выявляет важнейшую особенность этого типа лирики — уход в мир повседневности. Поэт работает здесь в семантике повседневности с ее тривиальностью, банальностью, речевой формульностью.

Игнорирование Быковым права на существование словесно-музыкальных текстов повседневности, восприятие самого факта их существования как проявления ущербности творческого состояния поэта и ущербности духовного состояния отдельных слоев населения приводит критика к такой трактовке текстов, которая сама по себе не может не восприниматься как несколько ущербная: «Есенин стал доступен массам только в состоянии нарастающей деменции, не тогда, когда изобрел свой замечательный дольник (более прозаизированный, разговорный, непосредственный, чем у Маяковского), а тогда, когда принялся упражняться в жанре кабацкого романса…» [Там же: 50–51]. И далее: «Вся эта преувеличенная и вот именно что пьяная нежность к деревьям, зверью, месяцу и т. д. рассчитана на такую же поддавшую аудиторию, и как в „Хоббите“ лунные буквы видны только при определенной фазе луны, так и стихи эти со всеми их пороками могут вышибить слезу или восторг только у того, кто до них допился» [Там же: 53–54].

Но, привлекая наше внимание яркими и оригинальными идеями, парадоксально сочетающимися с атмосферой алогичной аналитики, Быков сам же и опровергает всё несправедливо сказанное им о поэтике городского романса, реабилитируя и себя, и городской романс. Автор говорит об обозначенном выше направлении в творчестве Блока: «И все это — нормальная реакция на грядущее расчеловечивание. Предложим свой вариант классического афоризма: если патриотизм — последнее убежище негодяя, то пошлость — последнее прибежище человеческого» [Там же: 115].

Проецируя сказанное Д. Л. Быковым на речевые особенности русского городского романса, мы можем более четко осознать его социальную значимость. Романс возвращает человека к простым, но общечеловеческим ценностям в ситуации, когда в силу трагичности сложившихся обстоятельств распадаются базовые общечеловеческие ценности.

Выводы. Подводя итоги нашего исследования, мы можем сделать несколько важных замечаний.

Во-первых, мы видим, что наша гипотеза получила подтверждение. Некоторые принципы организации речи, сформулированные на основе анализа одной стилистической разновидности речи, способны распространяться и на другие стилистические разновидности речи. Есть все основания полагать, что чередование экспрессии и стандарта работает как конструктивный принцип во всех типах текстов, ориентированных на массовую аудиторию. Проблема стилевого взаимодействия, таким образом, не сводима к взаимодействию в тексте элементов разных стилей. Она может проявляться и в существовании принципов речевой организации текста, которые являются общими для нескольких стилей.

Во-вторых, проведенное исследование говорит о том, что изучение стиля всегда содержит в себе существенный когнитивный потенциал. Именно сам стиль, сам характер речемыслительной деятельности, сама манера работы со словом, а не только содержательные особенности произведения, позволяет понять, осмыслить важнейшие особенности социального бытия человека.

© Гулякова И. Г., 2017

Арутюнова Н. Д. Предложение и его смысл: логико-семантические проблемы. М.: Наука, 1976.

Быков Д. Л. Советская литература: расширенный курс. М.: ПРОЗАиК, 2015.

Коммуникативная среда СМИ: проблемы стилевого взаимодействия // Век информации. 2017. № 2, т. 2. С. 11-65.

Козьякова М. И. История. Культура. Повседневность: Западная Европа: от античности до XX века. М.: Весь мир, 2013.

Коньков В. И. Бульварный тип речевого поведения в СМИ // Мир русского слова. 2010. № 2. С. 14–20.

Коньков В. И. Медиаречь: содержание понятия и принципы анализа // Мир русского слова. 2016. № 3. С. 58–63.

Костомаров В. Г. Русский язык на газетной полосе: некоторые особенности языка современной газетной публицистики. М.: Изд-во Моск. ун-та, 1971.

Костюк H. A. Слово в научном и художественном тексте: автореф. дис. … канд. филол. наук. Л., 1987.

Кравчинский М. Песни и развлечения эпохи НЭПа. Н. Новгород: Деком, 2015.

Краснянский В. В. Поэтический штамп в лирике С. Надсона // Проблемы структурной лингвистики / отв. ред. В. П. Григорьев. М.: Наука, 1984. С. 237–247.

Панаева Е. В. Функции специальной лексики в художественном тексте: на матер. произведений М. А. Булгакова: автореф. дис. … канд. филол. наук. М., 2005.

Петровский М. С. Скромное обаяние кича, или Что есть русский романс // Ах романс, Эх романс, Ох романс: русский романс на рубеже веков / сост. В. Я. Мордерер, М. С. Петровский. СПб.: Герань, 2005. С. 11–23.

Рахманова Л. И., Суздальцева В. Н. Современный русский язык: лексика, фразеология, морфология. М.: Изд-во Моск. ун-та, 1997.

Русская речь в средствах массовой информации: стилистический аспект / Под ред. В. И. Конькова. СПб.: Изд-во С.-Петерб. ун-та,   2007.

Русская речь в средствах массовой информации: речевые системы и речевые структуры / Под ред. В. И. Конькова, А. Н. Потсар. СПб.: Изд-во С.-Петерб. ун-та, 2011.

Arutyunova N. D. Proposal and its meaning [Predlozhenie i ego smysl]. Moscow, 1976.

Bykov D. L. Soviet literature: advanced course [Sovetskaya literature: rasshirennyj kurs]. Moscow, 2015.

Communicative sphere of mass media: style interaction [Kommunikativnaya sreda SMI: problema stilevogo vzaimodejstviya] // Information Age [Vek infirmacii]. 2017. No. 2,  vol. 2. P. 11-65.

Konkov V. I. Mediarech: the content of the concepts and principles of analysis [Mediarech: soderzhanie ponyatiya i principy analiza] // World of Russian words [Mir russkogo slova]. 2016. Vol. 3. P. 58–63.

Kon’kov V. I. Tabloid type of speech behavior in media [Bul’varnyj tip rechevogo povedeniya v SMI] // World of Russian words [Mir russkogo slova]. 2010. Vol. 2. P. 14–20.

Kostomarov V. G. Russian language newspaper strip: some language features of contemporary newspaper journalism [Russkij yazyk na gazetnoj polose: nekotorye osobennosti yazyka sovremennoj gazetnoj publicistiki]. Moscow, 1971.

Kostyuk H. A. Word in scientific and artistic text [Slovo v nauchnom i hudozhestvennom tekste: dis. … kand. filol. nauk]. Leningrad, 1987.

Kozyakova M. I. History. Culture. Daily. Western Europe: from antiquity to the 20th century [Istoriya. Kul’tura. Povsednevnost. Zapadnaya Evropa: ot antichnosti do XX veka]. Moscow, 2013.

Krasnyanskij V. V. Poetic stamp in lyrics of Nadson [Poehticheskij shtamp v lirike S. Nadsona] // Problems of structural linguistics [Problemy strukturnoj lingvistiki]. Moscow, 1984. P. 237–247.

Kravchinskij M. Songs and entertainment of NEP era [Pesni i razvlecheniya ehpohi NEHPa]. Nizhny Novgorod, 2015.

Panaeva E. V. Functions of specialized vocabulary in the text: on the material of compositions of m. a. Bulgakov [Funkcii specialnoj leksiki v hudozhestvennom tekste: na mater. proizvedenij M. A. Bulgakova: dis. … kand. filol. nauk]. Moscow, 2005.

Petrovskij M. S. Discreet charm of kitsch, or that there is a Russian Romance [Skromnoe obayanie kicha, ili CHto est’ russkij romans] // Ah romance, Oh Romance: Russian Romance at the turn of the century [Ah romans, EHkh romans, Oh romans: Russkij romans na rubezhe vekov]. St Petersburg, 2005. P. 11–23.

Rahmanova L. I., Suzdalceva V. N. Modern Russian language: Vocabulary, Phraseology, Morphology [Sovremennyj russkij yazyk: leksika, frazeologiya, morfologiya]. Moscow, 1997.

Russian speech in the media: speech systems and structures [Russkaya rech v sredstvakhinformacii: rechevye sistemy i echevye struktury]. St Petersburg, 2007.

Russian speech in the media: stylistic aspect [Russkaya rech v sredstvakhinformacii: stilisticheskij aspekt]. St Petersburg, 2011.