Среда, Февраль 20Институт «Высшая школа журналистики и массовых коммуникаций» СПбГУ

ОБРАЗЫ ВОЙНЫ В ПУБЛИЦИСТИКЕ ДОНЕЦКИХ ЖУРНАЛИСТОВ

В статье сфокусировано внимание на особенностях формирования образов войны в публицистике рубежа 90-х — начала 2000-х годов донецких журналистов-фронтовиков. В контексте теории памяти, мемориальных практик (А. Ассман), а также идеи живого слова (А. Лосев) публицистические тексты региональных журналистов и публицистов рассматриваются как подлинная, практическая арена общения незавершенного прошлого и современности. Донецкие авторы через обыденное, «человеческое, не только умное слово» (А. Лосев) вырабатывают и традиционный диалог с читателем, доверительное общение с прошлым и связь с настоящим. Кроме того, они через постоянное и целенаправленное воплощение воспоминаний в различные повествовательные формы, постепенно создают устойчивые, но при этом внутренне живые социокультурно и, главное, повседневно значимые мемориальные практики. 

IMAGES OF THE WAR IN DONETSK JOURNALISTS PUBLICISM 

The attention to features of war images formation in publicism on a boundary 90 — the beginnings of 2000th by Donetsk journalists-front-line soldiers is focused in the article. In a context of the theory of memory, memorial practices (A. Assman), as well as alive words idea (A. Losev) publicistic texts of regional journalists and publicists are considered as original, practical arena of not completed past and the present dialogue. Donetsk authors through ordinary, “human, not only a clever word” (A. Losev) develop also traditional dialogue with the reader, confidential communication with the past and relation with the present. Besides they through a constant and purposeful embodiment of memoirs in various narrative forms, one step at a time create stable, but thus internally alive socio-cultural and, the main thing, daily meaningful memorial practices.

Элеонора Георгиевна Шестакова, доктор филологических наук 

E-mail: shestakova_eleonora@mail.ru

Eleonora Georgievna Shestakova, Doctor of Sciences in Philology

E-mail: shestakova_eleonora@mail.ru

Шестакова Э. Г. Образы войны в публицистике донецких журналистов // Медиалингвистика. 2015. № 4 (10). С. 129–140. URL: https://medialing.ru/obrazy-vojny-v-publicistike-doneckih-zhurnalistov/ (дата обращения: 20.02.2019).

Shestakova E. G. Images of the war in Donetsk journalists publicism. Media Linguistics, 2015, No. 4 (10), pp. 129–140. Available at: https://medialing.ru/obrazy-vojny-v-publicistike-doneckih-zhurnalistov/ (accessed: 20.02.2019). (In Russian)

УДК 82-92
ББК 84-7
ГРНТИ 19.01.07
КОД ВАК 10.01.10

Автор выра­жа­ет при­зна­тель­ность Г. Л. Ехи­лев­ско­му — вете­ра­ну Вели­кой Оте­че­ствен­ной вой­ны, лич­но знав­ше­му на про­тя­же­нии мно­гих лет почти всех донец­ких пуб­ли­ци­стов, жур­на­ли­стов-фрон­то­ви­ков, геро­ев их про­из­ве­де­ний и любез­но поз­во­лив­ше­му поль­зо­вать­ся фон­да­ми домаш­ней биб­лио­те­ки для напи­са­ния этой ста­тьи. 

Общая поста­нов­ка про­бле­мы и основ­ные мето­ди­ки иссле­до­ва­ния. Про­бле­мы куль­ту­ры памя­ти и забве­ния ста­ли одни­ми из пре­ва­ли­ру­ю­щих в иссле­до­ва­ни­ях евро­пей­ских гума­ни­та­ри­ев [Кур­тин 2002; Наци­о­нал-эсте­ти­ка 2002; Рикёр 2004; Адор­но 2005; Кёниг 2005; Шер­рер 2009; Гарт 2009; Эпш­тейн 2009; Подо­ро­га 2012; Ассман 2014] кон­ца ХХ — нача­ла ХХI в., что вполне пред­ска­зу­е­мо. Конец сто­ле­тий, а тем более тыся­че­ле­тий, есте­ствен­но пред­по­ла­га­ет под­ве­де­ние ито­гов, осмыс­ле­ние пере­жи­то­го, про­шло­го, обо­зна­че­ние пер­спек­тив бли­жай­ше­го буду­ще­го. Если же учесть тра­ги­че­ский опыт ХХ в., то акти­ви­за­ция вни­ма­ния к куль­ту­ре памя­ти — это одно­вре­мен­но и одна из глав­ных воз­мож­но­стей, и реаль­ный путь к пони­ма­нию насто­я­ще­го, и стрем­ле­ние к ответ­ствен­но­му выбо­ру веро­ят­ност­но­го буду­ще­го. Пока­за­тель­но, что для боль­шин­ства иссле­до­ва­те­лей прин­ци­пи­аль­ным и кон­цеп­ту­аль­ным ока­зы­ва­ет­ся вопрос о при­ро­де, сущ­но­сти, меха­низ­мах, осо­бен­но­стях раз­ви­тия куль­ту­ры памя­ти и ее обо­рот­ной сто­ро­ны — куль­ту­ры забве­ния, осу­ществ­ля­ю­щих­ся через лич­ность. Не менее важен вопрос и о спе­ци­фи­ке, осно­вах и прин­ци­пах соот­но­ше­ния и вза­и­мо­дей­ствия в про­стран­ствах этих куль­тур кол­лек­тив­ной и инди­ви­ду­аль­ной памя­ти. В цен­тре вни­ма­ния ока­зы­ва­ет­ся уже не столь­ко выда­ю­ща­я­ся лич­ность (герой), сколь­ко обык­но­вен­ный чело­век, народ и повсе­днев­ность про­шло­го. Имен­но в ней изна­чаль­но и нераз­рыв­но срод­не­ны и пере­пле­те­ны геро­и­че­ское и обы­ден­ное; то, что при­нес­ло сла­ву, и то, что при­ве­ло к позо­ру; то, что надо, хоте­лось бы пом­нить, и то, что нуж­да­ет­ся в кор­рек­ти­ров­ке, защи­те забве­ни­ем. Круг этих про­блем пред­став­лен уже в анно­та­ции к недав­но (2014) пере­ве­ден­ной на рус­ский язык моно­гра­фии «Длин­ная тень про­шло­го. Мемо­ри­аль­ная куль­ту­ра и исто­ри­че­ская поли­ти­ка» (2006): «В кни­ге извест­но­го немец­ко­го иссле­до­ва­те­ля исто­ри­че­ской памя­ти Алей­ды Ассман пред­при­ня­та впе­чат­ля­ю­щая попыт­ка обоб­ще­ния тео­ре­ти­че­ских деба­тов о том, как скла­ды­ва­ют­ся соци­аль­ные пред­став­ле­ния о про­шлом, что сто­ит за чело­ве­че­ской спо­соб­но­стью пом­нить и пре­да­вать забве­нию, бла­го­да­ря чему инди­ви­ду­аль­ное вос­по­ми­на­ние есть не толь­ко непо­сред­ствен­ное сви­де­тель­ство о про­шлом, но и симп­том, отра­жа­ю­щий куль­тур­ный кон­текст само­го вспо­ми­на­ю­ще­го» [Ассман 2014].

Про­бле­ма фор­ми­ро­ва­ния, суще­ство­ва­ния, раз­ви­тия куль­тур памя­ти и забве­ния, воз­мож­но­сти диа­ло­га с ними, а через них с про­шлым — это то, что ока­за­лось крайне зна­чи­мым для жиз­ни евро­по­цен­трич­но­го обще­ства нача­ла ХХI в. А. Ассман так фор­му­ли­ру­ет суть это­го состо­я­ния, опре­де­ляя клю­че­вые цели и зада­чи иссле­до­ва­ния: «Насто­я­щая кни­га не явля­ет­ся исто­ри­че­ским иссле­до­ва­ни­ем, она не пре­тен­ду­ет на науч­ный вклад в изу­че­ние Холо­ко­ста или Вто­рой миро­вой вой­ны. Она рас­смат­ри­ва­ет исклю­чи­тель­но после­ду­ю­щее вос­при­я­тие дан­ных собы­тий, зада­ва­ясь вопро­са­ми о том, в каком виде и каким обра­зом про­ис­хо­дят инди­ви­ду­аль­ные вос­по­ми­на­ния, как раз­де­ля­ет­ся или замал­чи­ва­ет­ся кол­лек­тив­ный опыт, как он полу­ча­ет пуб­лич­ное при­зна­ние, сно­ва и сно­ва рекон­стру­и­ру­ет­ся в меди­аль­ных фор­мах и риту­аль­ных пре­зен­та­ци­ях. <…> Мы пере­жи­ва­ем ныне „пост­трав­ма­ти­че­скую эпо­ху“, в кото­рой мемо­ри­аль­ные прак­ти­ки тес­но пере­пле­те­ны с мемо­ри­аль­ны­ми тео­ри­я­ми. Инди­ви­ду­аль­ные и кол­лек­тив­ные вос­по­ми­на­ния ста­но­вят­ся все менее спон­тан­ным, есте­ствен­ным или сакраль­ным актом, они во все боль­шей мере опо­зна­ют­ся как соци­аль­ные и куль­тур­ные кон­струк­ты, изме­ня­ю­щи­е­ся во вре­ме­ни и обре­та­ю­щие соб­ствен­ную исто­рию» [Там же: 8]. При этом для Ассман, как пред­ста­ви­те­ля немец­кой куль­ту­ры, важ­но сде­лать акцент на том, «с каки­ми ано­ма­ли­я­ми и осо­бен­но­стя­ми нега­тив­ной памя­ти (как ее опре­де­ля­ет Рай­н­хард Козел­лек) мы стал­ки­ва­ем­ся на наци­о­наль­ном и транс­на­ци­о­наль­ном уров­нях. …как раз­лич­ные фор­мы нега­тив­ных вос­по­ми­на­ний, появ­ля­ю­щих­ся под зна­ком вины или под зна­ком стра­да­ний, исклю­ча­ют друг дру­га или же соче­та­ют­ся друг с дру­гом. … как, когда и при каких усло­ви­ях инди­ви­ду­аль­ные вос­по­ми­на­ния пере­во­дят­ся в кол­лек­тив­ную память, кото­рая обре­та­ет вос­про­из­во­дя­щу­ю­ся фор­му, и какие про­бле­мы воз­ни­ка­ют при подоб­ном пере­во­де» [Там же]. Куль­ту­ра памя­ти все настой­чи­вее ока­зы­ва­ет­ся необ­хо­ди­мым диа­ло­гом с куль­ту­рой забве­ния огром­но­го пла­ста смыс­лов, фак­тов, идей, лич­но­стей, когда про­шед­шее не может стать минув­шим и пере­жи­тым. Оно мыс­лит­ся таким, кото­рое посто­ян­но и обя­за­тель­но под­ле­жит вос­кре­ше­нию кол­лек­тив­ной памя­тью. Здесь важ­ны при­вя­зан­ность, обре­чен­ность пере­жив­ших вой­ну жить на пере­крест­ке куль­тур памя­ти и забве­ния, а так­же «аспект несво­бо­ды после­ду­ю­щих поко­ле­ний от трав­ма­ти­че­ско­го про­шло­го и невоз­мож­но­сти обхо­дить­ся с ним по сво­е­му усмот­ре­нию» [Там же].

Для евро­пей­ских, осо­бен­но немец­ких, иссле­до­ва­те­лей Холо­ко­ста, Вто­рой миро­вой вой­ны тра­ди­ци­он­ные про­бле­мы вины, ответ­ствен­но­сти, стра­да­ния, сла­вы, геро­из­ма, позо­ра изна­чаль­но вос­при­ни­ма­ют­ся и осмыс­ля­ют­ся под углом зре­ния сфор­ми­ро­ван­ных к нача­лу ХХ в. либе­раль­ных Лич­но­сти, Обще­ства и Тер­ро­ра, их кар­ди­наль­но изме­нив­ше­го. Для совет­ско­го, а затем и пост­со­вет­ско­го соци­аль­но-куль­тур­но­го про­стран­ства эти про­бле­мы вос­при­ни­ма­ют­ся и осо­зна­ют­ся по-ино­му. Хоро­шо раз­ви­тые, дли­тель­ное вре­мя под­дер­жи­вав­ши­е­ся госу­дар­ством, идео­ло­ги­ей, про­па­ган­дой мемо­ри­аль­ные прак­ти­ки совет­ско­го и пост­со­вет­ско­го про­стран­ства, с одной сто­ро­ны, осно­вы­ва­лись на куль­те Наро­да, Стра­ны — Побе­ди­те­лей, Геро­ев, с дру­гой — на фор­ми­ро­ва­нии куль­ту­ры забве­ния все­го, что не укла­ды­ва­лось в культ Побе­ды. С рас­па­дом СССР про­яв­ля­ет­ся тре­тья сто­ро­на, кото­рая вза­и­мо­свя­за­на с фено­ме­ном нега­тив­ной памя­ти (Р. Козел­лек), ослож­нен­ной уже не толь­ко есте­ствен­ны­ми нега­тив­ны­ми вос­по­ми­на­ни­я­ми о собы­ти­ях вой­ны, но и нега­тив­ным обще­ствен­ным и повсе­днев­ным опы­том их замал­чи­ва­ния, и при этом их «тихо­го», «мол­ча­ли­во­го» пере­жи­ва­ния на про­тя­же­нии дли­тель­но­го вре­ме­ни. В резуль­та­те тако­го объ­ем­но­го, лаби­рин­то­об­раз­но­го соци­аль­но-повсе­днев­но­го опы­та и прак­ти­ки жиз­ни несколь­ких поко­ле­ний, посте­пен­но обра­зо­вав­ших устой­чи­вый пере­кре­сток куль­тур­ных настро­е­ний и смыс­лов, созда­ет­ся ано­маль­ная ситу­а­ция, одно­вре­мен­но вли­я­ю­щая и на обра­зы про­шло­го, и на совре­мен­ность, и на выбор буду­ще­го.

В этом про­цес­се одну из актив­ных ролей игра­ют мас­сме­диа и, преж­де все­го пуб­ли­ци­сти­ка с ее обра­щен­но­стью к раз­лич­ным мемо­ри­аль­ным прак­ти­кам, лич­но­сти, кол­лек­ти­ву, инди­ви­ду­аль­ным и кол­лек­тив­ным настро­е­ни­ям. Чут­кость к рефлек­сии и сло­ву, улав­ли­ва­ю­ще­му и вопло­ща­ю­ще­му ее, отли­ча­ют пуб­ли­ци­сти­ку в про­стран­стве не толь­ко поли­ти­че­ской пуб­лич­но­сти (Ю. Хабер­мас) и соци­аль­ной ком­му­ни­ка­ции, но и повсе­днев­но­сти. Пуб­ли­ци­сти­ка, как орга­ни­че­ская и необ­хо­ди­мая цен­ност­ная часть мас­сме­дий­но­го про­стран­ства, одно­вре­мен­но реа­ли­зу­ет­ся и реа­ли­зу­ет осо­бо­го рода соци­аль­ную ком­му­ни­ка­цию, осу­ществ­ля­ясь через фено­мен живо­го сло­ва, суть кото­ро­го обос­но­вал А. Лосев в рабо­те «Фило­со­фия име­ни» (1927). Он писал: «Если сло­во не дей­ствен­но и имя не реаль­но, не есть фак­тор самой дей­стви­тель­но­сти, нако­нец, не есть сама соци­аль­ная (в широ­чай­шем смыс­ле это­го поня­тия) дей­стви­тель­ность, тогда суще­ству­ет толь­ко тьма и безу­мие, и копо­шат­ся в этой тьме толь­ко такие же тем­ные и безум­ные, глу­хо­не­мые чудо­ви­ща. Одна­ко мир не таков. <…> …тай­на сло­ва заклю­ча­ет­ся имен­но в обще­нии с пред­ме­том и в обще­нии с дру­ги­ми людь­ми. Сло­во есть выхож­де­ние из узких рамок инди­ви­ду­аль­но­сти. Оно — мост меж­ду „субъ­ек­том“ и „объ­ек­том“. Живое сло­во таит в себе интим­ное отно­ше­ние к пред­ме­ту и суще­ствен­ное зна­ние его сокро­вен­ных глу­бин» (кур­сив наш. — Э. Ш.) [Лосев 1990: 20, 48]. Фено­мен живо­го сло­ва — это во мно­гом фено­мен обще­ния и жиз­ни само­го обык­но­вен­но­го чело­ве­ка и его мира, когда важ­но понять и при­знать, что «чело­ве­че­ское сло­во не есть толь­ко умное сло­во. <…> Оно — или в малой, и в сред­ней, или в выс­шей сте­пе­ни мыш­ле­ние, но никак не мыш­ле­ние про­сто, и никак не умное выра­же­ние про­сто» [Там же: 169]. Живое сло­во — это преж­де все­го сло­во обще­ния, кото­рое чут­ко реа­ги­ру­ет на тона, полу­то­на, нюан­сы соци­аль­ной, повсе­днев­ной жиз­ни кол­лек­ти­ва, на изме­не­ния в их обы­ден­ном миро­вос­при­я­тии. Живое сло­во неиз­мен­но хра­нит и отоб­ра­жа­ет «реаль­ную жизнь сло­ва» [Там же: 170–171], когда в сло­ве — «встре­ча всех воз­мож­ных и мыс­ли­мых пла­стов бытия…» [Там же: 33] и при этом пласт повсе­днев­но­сти, или как это обо­зна­ча­ет Лосев, обы­ден­ной жиз­ни, игра­ет одну из опре­де­ля­ю­щих ролей. Без повсе­днев­но­сти, уче­та и ува­же­ния ее базис­ных и цен­ност­но опре­де­ля­ю­щих смыс­лов реаль­ную жизнь сло­ва понять невоз­мож­но, как немыс­ли­мо вести речь о под­лин­но живом сло­ве [подр. см.: Шеста­ко­ва 2011].

Пуб­ли­ци­сти­ка бази­ру­ет­ся на таком сло­ве, осо­бен­но если это пуб­ли­ци­сти­ка, кото­рая мак­си­маль­но при­бли­же­на к сво­е­му чита­те­лю, созда­на хоро­шо зна­ко­мы­ми, сво­и­ми, реги­о­наль­ны­ми жур­на­ли­ста­ми, пуб­ли­ци­ста­ми, писа­те­ля­ми, а ее пред­мет — жизнь кон­крет­но­го реги­о­на, горо­да. Авто­ры, зна­ю­щие, точ­нее непо­сред­ствен­но на про­тя­же­нии мно­гих лет пере­жи­ва­ю­щие со сво­и­ми чита­те­ля­ми (зем­ля­ка­ми) пол­но­ту и соци­аль­но-повсе­днев­но­го дис­кур­са, и идео­ло­ги­че­ских уста­но­вок, и куль­тур­но­го кон­тек­ста, наи­бо­лее вни­ма­тель­ны и отзыв­чи­вы к смыс­ло­вым напла­сто­ва­ни­ям живо­го сло­ва (А. Лосев). Оно для них дей­стви­тель­но явля­ет­ся под­лин­ной аре­ной обще­ния, фак­ти­че­ски един­ствен­ной воз­мож­но­стью при­бли­же­ния, вопло­ще­ния и сохра­не­ния мемо­ри­аль­ных прак­тик, важ­ных для повсе­днев­но­сти обык­но­вен­но­го чело­ве­ка и кол­лек­тив­ных настро­е­ний. В пуб­ли­ци­сти­ке имен­но реги­о­наль­ных авто­ров в первую оче­редь наи­бо­лее отчёт­ли­во про­сле­жи­ва­ет­ся то, что А. Ассман обо­зна­чи­ла как про­цесс посте­пен­но­го, но неиз­беж­но­го внут­рен­не­го пре­вра­ще­ния инди­ви­ду­аль­ных и кол­лек­тив­ных вос­по­ми­на­ний, в резуль­та­те кото­ро­го они ока­зы­ва­ют­ся все менее есте­ствен­ны­ми. С вос­по­ми­на­ни­я­ми про­ис­хо­дит мета­мор­фо­за, пере­во­дя­щая их в некий кол­лек­тив­ный сакраль­ный акт через ниве­ли­ро­ва­ние лич­ност­но­го нача­ла, как это точ­но фор­му­ли­ру­ет немец­кая иссле­до­ва­тель­ни­ца. Объ­яс­няя этот про­цесс, Ассман демон­стри­ру­ет вза­и­мо­связь вос­по­ми­на­ния и сло­ва о нем: «…вос­по­ми­на­ния сами по себе фраг­мен­тар­ны, то есть огра­ни­че­ны и неоформ­ле­ны. Вспыш­ка вос­по­ми­на­ния быва­ет обыч­но отры­воч­ной, бес­связ­ной, у нее нет ни про­шло­го, ни буду­ще­го. Лишь повест­во­ва­ние при­да­ет вос­по­ми­на­нию зад­ним чис­лом фор­му и струк­ту­ру; эти фак­то­ры допол­ня­ют вос­по­ми­на­ние и ста­би­ли­зи­ру­ют его» (кур­сив наш. — Э. Ш.) [Ассман 2014: 12].

Вос­по­ми­на­ния о войне, за 70 лет мно­го­крат­но про­пу­щен­ные через память и рас­ска­зы участ­ни­ков, оче­вид­цев тех собы­тий, запе­чат­лен­ные в пуб­ли­ци­сти­че­ском тек­сте, без­услов­но, долж­ны, во-пер­вых, при­об­ре­сти устой­чи­вые сло­вес­но-идей­ные фор­мы и отто­чен­ные фор­му­ли­ров­ки. Во-вто­рых, утра­тить не толь­ко спон­тан­ность, но и есте­ствен­ность, пре­вра­тив­шись в надын­ди­ви­ду­аль­ное, кол­лек­тив­ное сакраль­ное и соци­аль­но-куль­тур­ное явле­ние со все­ми при­су­щи­ми таким явле­ни­ям и про­цес­сам свой­ства­ми и функ­ци­я­ми. Одна­ко воз­ни­ка­ет прин­ци­пи­аль­ный вопрос, кото­рый мож­но сфор­му­ли­ро­вать так. Дей­стви­тель­но ли в реги­о­наль­ной пуб­ли­ци­сти­ке, мак­си­маль­но погру­жен­ной в соци­ум и повсе­днев­ность обыч­ной жиз­ни, вос­по­ми­на­ния людей во все боль­шей мере «опо­зна­ют­ся как соци­аль­ные и куль­тур­ные кон­струк­ты, изме­ня­ю­щи­е­ся во вре­ме­ни и обре­та­ю­щие соб­ствен­ную исто­рию» [Там же: 8]? Насколь­ко они, участ­ни­ки и оче­вид­цы собы­тий, зави­си­мы от длин­ной тени про­шло­го? Могут ли они, при каких усло­ви­ях и каким обра­зом ока­зать­ся залож­ни­ка­ми неиз­беж­но, посте­пен­но создан­ной ими несво­бо­ды и даже мифа вос­по­ми­на­ний, живу­щих соб­ствен­ным соци­аль­но-куль­тур­ным, идей­ным, поли­ти­че­ским и даже повсе­днев­ным быти­ем? Отве­тить на эти вопро­сы и неиз­беж­но воз­ни­ка­ю­щие сопут­ству­ю­щие им вопро­сы мож­но, про­сле­див жизнь сло­ва, осо­бен­но­сти оформ­ле­ния и реа­ли­за­ции вос­по­ми­на­ний в повест­во­ва­ния в меди­а­текстах реги­о­наль­ных жур­на­ли­стов и пуб­ли­ци­стов.

Ана­лиз пуб­ли­ци­сти­че­ско­го мате­ри­а­ла. Мате­ри­а­лом для ана­ли­за послу­жи­ли ста­тьи, кни­ги, кол­лек­тив­ные сбор­ни­ки, архив­ные мате­ри­а­лы фрон­то­ви­ков — донец­ких жур­на­ли­стов, пуб­ли­ци­стов, писав­ших о Вели­кой Оте­че­ствен­ной войне, начи­ная с 70-х годов ХХ и закан­чи­вая 2000-ми года­ми наше­го века. Ю. Е. Корыт­ный «Эти годы гро­зо­вые: Ста­ли­но. Октябрь 1941 года — сен­тябрь 1943 года. Прав­да и домыс­лы» [Корыт­ный 1995], «Сорок лет спу­стя» [Корыт­ный 1998], «Испо­ве­ди» [Корыт­ный 2003]; Г. В. Теп­ля­ков «Испы­та­ние вер­но­сти» [Теп­ля­ков 1995]; А. М. Соло­вьёв «Взгляд сквозь годы» [Соло­вьев 2003]; сбор­ни­ки очер­ков «Бое­вая и тру­до­вая сла­ва киров­чан»1 [2002] и «Они были пер­вы­ми» [2011]. Сра­зу необ­хо­ди­мо отме­тить, что такой выбор мате­ри­ал не слу­ча­ен. Во-пер­вых, для иссле­до­ва­ния ото­бра­ны газет­но-жур­наль­ные ста­тьи, кото­рые пуб­ли­ко­ва­лись жур­на­ли­ста­ми-фрон­то­ви­ка­ми на про­тя­же­нии почти полу­ве­ка, а затем ста­ли раз­де­ла­ми в автор­ских и кол­лек­тив­ных моно­гра­фи­ях о войне. Во-вто­рых, акцент сде­лан на меди­а­текстах, кото­рые были опуб­ли­ко­ва­ны во вто­рой поло­вине 90-х — нача­ле 2000-х годов, когда про­изо­шел рас­пад СССР и Укра­и­на нача­ла актив­но фор­ми­ро­вать­ся как само­сто­я­тель­ное госу­дар­ство модер­ной эпо­хи, одна­ко ослож­нен­ное на всех уров­нях — госу­дар­ствен­ном, наци­о­наль­ном, соци­аль­но-поли­ти­че­ском, повсе­днев­ном — памя­тью о жиз­ни в рос­сий­ской импе­рии и СССР. В-тре­тьих, ана­ли­зи­ро­ва­лись меди­а­тек­сты о войне, напи­сан­ные и в эпо­ху застоя, и во вре­ме­на пере­строй­ки, и в пери­од нача­ла неза­ви­си­мо­сти Укра­и­ны, когда доми­ни­ро­ва­ли раз­лич­ные идей­ные, поли­ти­че­ские, обы­ден­ные пред­став­ле­ния об исто­рии, про­шлом, что не мог­ло не ска­зать­ся на реа­ли­за­ции мемо­ри­аль­ных прак­тик, кол­лек­тив­ных и инди­ви­ду­аль­ных, офи­ци­аль­ных и обы­ден­ных уста­нов­ках куль­тур памя­ти и забве­ния. В-чет­вер­тых, осо­бое вни­ма­ние уде­ля­лось меди­а­тек­стам, посвя­щен­ным жите­лям Донец­ка и тому, как город пере­жил и ощу­щал собы­тия вой­ны: в них зафик­си­ро­ва­на и отоб­ра­же­на непо­сред­ствен­ная бли­зость повсе­днев­ной прав­де тра­ги­че­ских собы­тий и тому, как она вос­при­ни­ма­ет­ся, осо­зна­ет­ся людь­ми на про­тя­же­нии дли­тель­но­го вре­ме­ни, какие нахо­дит повест­во­ва­тель­ные фор­мы для сво­е­го вопло­ще­ния. Таким обра­зом, ото­бран­ный для ана­ли­за мате­ри­ал поз­во­лил про­сле­дить реаль­ную жизнь сло­ва и типов повест­во­ва­ний о войне в мемо­ри­аль­ной прак­ти­ке жите­лей одно­го горо­да. При этом важ­но пом­нить, что у Донец­ка и его жите­лей есть и соци­аль­ная, и инди­ви­ду­аль­ная память, кото­рая «опре­де­ля­ет­ся не толь­ко соб­ствен­ным вре­мен­ным диа­па­зо­ном, но и более широ­ким гори­зон­том поко­лен­че­ской памя­ти, от кото­ро­го зави­сят фор­мы про­ра­бот­ки инди­ви­ду­аль­но­го опы­та» [Ассман 2014: 13].

Пер­вое, на что необ­хо­ди­мо обра­тить вни­ма­ние при раз­го­во­ре о мемо­ри­аль­ных прак­ти­ках вой­ны и их вопло­ще­ни­ях в повест­во­ва­нии, сле­ду­ю­щее. Вос­по­ми­на­ния о войне, раз­лич­ные по жан­ро­во­му диа­па­зо­ну меди­а­тек­сты воен­ной тема­ти­ки в донец­кой жур­на­ли­сти­ке и пуб­ли­ци­сти­ке акти­ви­зи­ро­ва­лись не толь­ко к памят­ным датам: нача­ло вой­ны, День шах­те­ра, День осво­бож­де­ния Дон­бас­са от немец­ко-фашист­ских окку­пан­тов, День защит­ни­ка Оте­че­ства, День Побе­ды. Меди­а­тек­сты о войне, пуб­ли­ци­сти­че­ская дея­тель­ность донец­ких жур­на­ли­стов-фрон­то­ви­ков и геро­ев их про­из­ве­де­ний — это посто­ян­ная, плав­ная по сво­ей сути, мемо­ри­аль­ная прак­ти­ка, кото­рая реа­ли­зо­ва­лась в несколь­ких основ­ных направ­ле­ни­ях. Это тра­ди­ци­он­ные встре­чи со школь­ни­ка­ми, уча­щи­ми­ся ПТУ, сту­ден­та­ми тех­ни­ку­мов, вузов на тема­ти­че­ских класс­ных часах и меро­при­я­ти­ях, экс­кур­сии в школь­ных и рай­он­ных музе­ях; встре­чи бое­вых дру­зей, вете­ра­нов вой­ны и тру­да в музе­ях, Домах куль­ту­ры, на рай­он­ных, город­ских, област­ных обще­ствен­ных меро­при­я­ти­ях. В тече­ние 70 лет такой целе­на­прав­лен­ной, систе­ма­ти­че­ской мемо­ри­аль­ной прак­ти­ки у вете­ра­нов, участ­ни­ков вой­ны выра­бо­та­лись стой­кие уст­ные повест­во­ва­тель­ные фор­мы раз­лич­но­го жан­ро­во­го диа­па­зо­на: лек­ция, бесе­да, рас­сказ, экс­кур­сия, вос­по­ми­на­ние, речь по пово­ду. Как пра­ви­ло, такие встре­чи полу­ча­ли мас­сме­дий­ное вопло­ще­ние, кото­рое тоже пред­став­ле­но раз­лич­ны­ми жан­ра­ми — от неболь­шой инфор­ма­ци­он­ной замет­ки, ста­тьи, интер­вью до книг, мате­ри­а­лы для кото­рых соби­ра­лись и оформ­ля­лись несколь­ко лет: это рабо­та в архи­вах, интер­вью с участ­ни­ка­ми, оче­вид­ца­ми собы­тий, ком­мен­та­рии экс­пер­тов. Зача­стую дли­тель­ная исто­рия под­го­тов­ки пуб­ли­ка­ции о герое или собы­тии вой­ны вхо­дит в окон­ча­тель­ный вари­ант меди­а­тек­ста. Вполне мож­но утвер­ждать, что и фак­ти­че­ски, и по сущ­но­сти это и есть реаль­ный, почти неза­мет­ный, повсе­днев­ный про­цесс созда­ния длин­ной тени про­шло­го (А. Ассман) и его обра­зов уси­ли­я­ми обык­но­вен­ных людей. Напри­мер, А. М. Соло­вьёв этот про­цесс очень точ­но и чет­ко вопло­тил в инфор­ма­ци­он­но бес­страст­ном сло­ве в неболь­шом очер­ке «Музей в ПТУ № 108»: «Музей в ПТУ № 108 был осно­ван в 1978 г. Огром­ный вклад в его созда­ние внес­ла Зоя Нико­ла­ев­на Гуля­е­ва: вна­ча­ле как член сове­та музея, а потом его вне­штат­ный руко­во­ди­тель. Воз­глав­ля­ла груп­пу „Поиск“. За 22 года этой рабо­ты уста­но­ви­ла име­на 4-х Геро­ев Совет­ско­го Сою­за — вос­пи­тан­ни­ков учи­ли­ща. Пер­вым Геро­ем ока­зал­ся лет­чик Бринь­ко П. А., сбив­ший за пер­вые два меся­ца вой­ны 15 само­ле­тов про­тив­ни­ка и совер­шив­ший два воз­душ­ных тара­на. Неод­но­крат­но уча­щи­е­ся встре­ча­лись с пле­мян­ни­ком Героя, кото­рый живет в п. Манд­ри­ки­но на окра­ине Донец­ка. <…> Чет­вер­то­го Героя — Ивань­ко A. A. нашли по пуб­ли­ка­ции в шахт­ной газе­те „Гор­няц­кая сла­ва“ его одно­курс­ни­ка по груп­пе Н. Ф. Оди­но­ко­го» [Бое­вая и тру­до­вая сла­ва 2002, кн. 2: 13]. В этом же кол­лек­тив­ном сбор­ни­ке очер­ков Соло­вьёв в такой же мане­ре опи­сал жизнь, подви­ги 18 Геро­ев Совет­ско­го Сою­за, кото­рых Киров­ский рай­он г. Донец­ка дал Родине.

О дея­тель­но­сти само­го А. М. Соло­вьё­ва напи­сал ста­тью Г. В. Теп­ля­ков, назвав её весь­ма про­сто, почти безыс­кус­но, но вер­но и чут­ко с точ­ки зре­ния и ее героя, и ее чита­те­лей — их зем­ля­ков раз­ных поко­ле­ний, кото­рых, несмот­ря на их есте­ствен­ную вре­мен­ную, поко­лен­че­скую, соци­аль­но-куль­тур­ную раз­ни­цу, объ­еди­ня­ет память побе­ди­те­лей: «Его вклад в Побе­ду» [Теп­ля­ков, 1995: 157]. При этом крайне важен сле­ду­ю­щий смыс­ло­вой и цен­ност­ный акцент, кото­рый обна­ру­жи­ва­ет тен­ден­ции раз­ви­тия длин­ной тени про­шло­го, пока­зы­ва­ет зна­чи­мость живо­го сло­ва, как реаль­ной непо­сред­ствен­ной аре­ны обще­ния. Такое сло­во, вос­тре­бо­ван­ное, при­ня­тое чита­те­ля­ми, пере­да­ет сте­пень их при­бли­же­ния к пред­ме­ту, меру и цен­ност­ные спо­со­бы его осво­е­ния и при­ня­тия в свой жиз­нен­ный мир. Побе­да не мыс­лит­ся толь­ко как то, что уже про­изо­шло, как про­шлое, как то, что при­над­ле­жит памя­ти. Побе­да пред­ста­ет как посто­ян­но для­щий­ся про­цесс, кото­рый неиз­мен­но необ­хо­ди­мо под­дер­жи­вать инди­ви­ду­аль­ны­ми уси­ли­я­ми каж­до­го: «Неукро­тим бег вре­ме­ни. Мно­гие годы отде­ля­ют нас от воен­ных собы­тий, но цеп­кая память фрон­то­ви­ков хра­нит каж­дый бой, име­на одно­пол­чан, с кото­ры­ми ходил в ата­ки, делил­ся послед­ним суха­рем. Бой­цы и коман­ди­ры… Не пере­стаю вос­хи­щать­ся их муже­ством, стой­ко­стью, геро­из­мом. Живет в Киров­ском рай­оне Донец­ка под­пол­ков­ник в отстав­ке Соло­вьев. Ему за семь­де­сят, но он еще кре­пок, под­тя­нут, сло­вом, по-преж­не­му чув­ству­ет­ся „воен­ная косточ­ка“. Вый­дя несколь­ко лет назад на пен­сию, Алек­сандр Михай­ло­вич не сидит дома без дела. Этот чело­век и сего­дня в пути. Заслу­жен­но­го вете­ра­на вой­ны хоро­шо зна­ют в шко­лах, тех­ни­ку­мах и заво­дах как искус­но­го лек­то­ра — про­па­ган­ди­ста бое­вых подви­гов его бое­вых побра­ти­мов, при­ни­мав­ших актив­ное уча­стие в раз­гро­ме фашиз­ма. <…> Пред­сто­я­ли визи­ты крас­ных сле­до­пы­тов под­шеф­ной 93-й сред­ней шко­лы. <…> Затем шел в гор­ный тех­ни­кум име­ни Аба­ку­мо­ва — там у него запла­ни­ро­ва­на лек­ция „Памят­ни­ки зем­ли донец­кой“. Нема­ло вре­ме­ни ухо­дит на розыс­ки одно­пол­чан род­ной 32-й Смо­лен­ской кава­ле­рий­ской диви­зии, отве­ты на пись­ма сле­до­пы­тов сред­ней шко­лы. № 1 г. Север­ска, в кото­рой учил­ся его побра­тим по 6-й гвар­дей­ской стрел­ко­вой диви­зии Герой Совет­ско­го Сою­за П. Ф. Ново­дран, а там, гля­дишь, подо­спе­ло вре­мя оче­ред­ной встре­чи с допри­зыв­ни­ка­ми рай­о­на во Двор­це куль­ту­ры име­ни Фран­ко» [Там же: 157, 158].

Выстро­ен­ные таким обра­зом повест­во­ва­ния о геро­ях вой­ны, вопло­щен­ные в про­стых, чело­ве­че­ских, обы­ден­ных, не толь­ко умных, как бы опре­де­лил А. Лосев, сло­вах, поз­во­ля­ет мак­си­маль­но при­бли­зить­ся к про­шло­му, точ­нее так, сде­лать его для­щим­ся, живым про­шлым, кото­рое через свое сло­во ведет рав­но­прав­ный диа­лог с совре­мен­но­стью. Такое бес­хит­рост­ное, отли­ча­ю­щее не толь­ко пуб­ли­ци­сти­ку Г. В. Теп­ля­ко­ва, но и всех донец­ких пуб­ли­ци­стов, сло­во и стиль повест­во­ва­ния, поз­во­ля­ют быть не толь­ко бли­же к сво­е­му чита­те­лю, но и к про­шед­ше­му собы­тию вой­ны. Она не мыс­лит­ся в офи­ци­аль­но-геро­и­че­ских обра­зах. Ско­рее, надо гово­рить о зна­чи­мо­сти раз­но­об­ра­зия, «раз­но­мас­штаб­но­сти» собы­тий, людей, повсе­днев­но­сти вой­ны, опы­та её пере­жи­ва­ния и вос­по­ми­на­ний о ней. Про­из­ве­де­ния донец­ких авто­ров напол­не­ны и ред­ки­ми архив­ны­ми доку­мен­та­ми, и рас­ска­за­ми о тех, кто изве­стен, кому при­сво­е­но зва­ние Героя Совет­ско­го Сою­за, Кава­ле­ра Орде­на Сла­вы, и о тех, кто был почти безы­мян­ным, обык­но­вен­ным геро­ем вой­ны. Их име­на, собы­тия жиз­ни, сло­во о них не диф­фе­рен­ци­ру­ют­ся соглас­но офи­ци­аль­ным ран­гам и уста­нов­кам, но встре­ча­ют­ся в одном тек­сте на рав­ных: как в реаль­ной жиз­ни горо­да. Обыч­ный шах­тер шах­ты № 19 в Киров­ском рай­оне г. Донец­ка Герой Совет­ско­го Сою­за, почет­ный граж­да­нин г. Позна­ни, почет­ный граж­да­нин г. Донец­ка Дмит­рий Ива­но­вич Боль­ша­ков о при­сво­е­нии ему зва­ния «узнал через год, когда при­был в Донецк и устро­ил­ся рабо­тать на род­ную шах­ту № 19» [Бое­вая и тру­до­вая сла­ва 2002, кн.1: 39], где и рабо­тал до выхо­да на пен­сию. Рядом с очер­ка­ми о 18 Геро­ях Совет­ско­го Сою­за из Киров­ско­го рай­о­на г. Донец­ка есть и рас­ска­зы о почти без­вест­ных людях, кото­рые оста­ви­ли яркие вос­по­ми­ная, став под­лин­ны­ми геро­я­ми. Это очерк о моло­день­ких мед­сест­рах, участ­во­вав­ших в 1943 г. в осво­бож­де­нии Дон­бас­са и спас­ших несколь­ко сот чело­век во вре­мя боев за Сла­вянск («Эх, вой­на, что ты, под­лая, сде­ла­ла?» [Там же: 87–94]).

Так фор­ми­ру­ет­ся то, что в тео­рии куль­ту­ры при­ня­то назы­вать соци­аль­ной сетью и куль­тур­ным полем. «Послед­нее вклю­ча­ет в себя мате­ри­аль­ное вопло­ще­ние в виде тек­стов, визу­аль­ных обра­зов, а так­же сим­во­ли­че­ские прак­ти­ки в виде празд­ни­ков и риту­а­лов» (кур­сив наш. — Э. Ш.) [Ассман, 2014: 17]. При­чем неиз­беж­ное и посто­ян­ное вопло­ще­ние памя­ти в некие фор­мы уст­но­го и пись­мен­но­го повест­во­ва­ний для пред­став­ле­ния в сим­во­ли­че­ской прак­ти­ке вос­по­ми­на­ний о войне под­ра­зу­ме­ва­ет неми­ну­е­мую сим­во­ли­за­цию и самих повест­во­ва­ний. Они все боль­ше ста­но­вят­ся и опре­де­ля­ют­ся как само­зна­чи­мый сло­вес­но-идео­ло­ги­че­ский, куль­тур­но-сим­во­ли­че­ский акт, силь­ное явле­ние, зада­ю­щее и живу­щее соб­ствен­ным соци­аль­но-куль­тур­ным полем, кото­рое зача­стую может пора­бо­тить и само­го вспо­ми­на­ю­ще­го.

При пер­вич­ном при­бли­же­нии к пуб­ли­ци­сти­ке донец­ких авто­ров, чьи тек­сты зача­стую пере­пол­не­ны идей­но-раз­го­вор­ны­ми, оби­ход­ны­ми сте­рео­ти­па­ми, кли­ше, может, и не без­осно­ва­тель­но, пока­зать­ся, что здесь в пол­ной мере дей­стви­тель­но про­ис­хо­дят пол­но­стью пред­ска­зу­е­мые, симп­то­ма­тич­ные по сво­ей сути про­цес­сы. Они отра­жа­ют не толь­ко локаль­ный, по боль­шей мере реги­о­наль­ный и инди­ви­ду­аль­ный соци­аль­но-куль­тур­ный кон­текст само­го вспо­ми­на­ю­ще­го, но цен­ност­ные ори­ен­та­ции, кото­рые зада­ют­ся гло­баль­ны­ми наци­о­наль­но-госу­дар­ствен­ны­ми инсти­ту­та­ми. А это, в первую оче­редь, цен­ност­ные уста­нов­ки, обра­зы, иду­щие от совет­ской идео­ло­гии и закре­пив­ши­е­ся в реаль­ной жиз­ни сло­ва. Напри­мер, уже назва­ния ста­тей, очер­ков, глав в кни­гах это чет­ко фик­си­ру­ет, под­тал­ки­вая к выво­ду о выхо­ло­щен­ном, опу­сто­шен­ном идео­ло­ги­ей сло­ве: «Этих дней не смолк­нет сла­ва», «Сол­дат­ская судь­ба», «Фрон­то­вая семья», «Жизнь — подвиг», «Любовь и вой­на», «Иван Фаб­рич­ный. Домой толь­ко после побе­ды», «Дело отцов про­дол­жа­ют сыно­вья» [Бое­вая и тру­до­вая сла­ва 2002, кн.1]; «Я и мое поко­ле­ние», «Путь на Роди­ну» [Корыт­ный, 2003]; «Навеч­но в памя­ти народ­ной», «Отцов­ский наказ», «По веле­нию дол­га», «Сын пол­ка», «Неза­бы­ва­е­мое», «Доро­га­ми храб­рых» [Теп­ля­ков, 1995]. Одна­ко у это­го про­цес­са, задан­но­го идей­но-соци­аль­ны­ми прак­ти­ка­ми совет­ской про­па­ган­ды, есть и обрат­ная сто­ро­на, кото­рая демон­стри­ру­ет такое сло­во о войне как при­ня­тую и вос­при­ня­тую под­лин­ную прав­ду жиз­ни и памя­ти о тех собы­ти­ях, об их роли в насто­я­щем.

При этом в живом сло­ве, имен­но как непо­сред­ствен­ной, фак­ти­че­ской, важ­ной арене обще­ния реги­о­наль­но­го жур­на­ли­ста, пуб­ли­ци­ста и их чита­те­ля, про­ис­хо­дит вза­и­мо­дей­ствие зна­ний, памя­ти, иду­щих от реаль­ной, сво­ей жиз­ни, и зна­ний, идей, мемо­ри­аль­ных прак­тик, задан­ных офи­ци­аль­ной идео­ло­ги­ей, поли­ти­кой, СМИ. Это вза­и­мо­дей­ствие не все­гда быва­ет нега­тив­ным, анта­го­ни­сти­че­ским, обя­за­тель­но при­во­дя­щим к пора­бо­ще­нию само­го вспо­ми­на­ю­ще­го, пуб­ли­ци­ста-фрон­то­ви­ка — авто­ра меди­а­тек­ста. Зача­стую оно при­ни­ма­ет­ся, а затем закреп­ля­ет­ся и авто­ра­ми, и чита­те­ля­ми как воз­мож­ность через задан­ные сло­вес­ные сте­рео­ти­пы и кли­ше геро­изи­ро­вать «обык­но­вен­ных» геро­ев и людей вой­ны, их повсе­днев­ность. Это во-пер­вых. Во-вто­рых, пока­зать «обык­но­вен­ность» тех, кто стал извест­ным геро­ем. В тре­тьих, сфор­ми­ро­вать через понят­ное, чело­ве­че­ское, не все­гда умное сло­во (А. Лосев), про­стран­ство общих, под­лин­но объ­еди­ня­ю­щих, аксио­ло­ги­че­ски зна­чи­мых вос­по­ми­на­ний. В этом про­стран­стве нераз­рыв­но пере­пле­та­ют­ся и геро­и­че­ские, и позор­ные поступ­ки, репре­зен­ти­ру­ю­щие нега­тив­ную память (Р. Козел­лек). Наи­бо­лее не дидак­ти­че­ское, но имен­но пуб­ли­ци­сти­че­ски дей­ствен­ное соче­та­ние идей­но-сти­ли­сти­че­ско­го и мораль­но-нрав­ствен­но­го под­хо­дов для это­го нашел Ю. Корыт­ный в «Про­ло­ге» к кни­ге о судь­бах донец­ких евре­ев: «В то вре­мя, как вер­шить смерть немец­ким фаши­стам помо­га­ли леги­о­не­ры-укра­ин­цы извест­но­го сво­и­ми зло­де­я­ни­я­ми бата­льо­на „Нахти­галь“, полу­чив­ше­го первую прак­ти­ку рас­пра­вы с вра­га­ми немец­кой нации еще летом 1941 года в том же Льво­ве, три дру­гих жите­ля Льво­ва — Соха, Коваль и Вруб­лев­ский (рус­ский, поляк и укра­и­нец) — суме­ли в послед­ние часы лик­ви­да­ции гет­то выта­щить из него и спа­сти три­на­дцать евре­ев. Они про­ве­ли их почти через весь город по под­зем­но­му рус­лу реки Полтва в под­ва­лы мона­сты­ря орде­на бер­нар­дин­цев, где бед­ня­ги и про­бы­ли более года, до июля 1944 года, когда во Львов вошли совет­ские тан­ки. Как уж трое отваж­ных кор­ми­ли спа­сен­ных, как достав­ля­ли им воду и одеж­ду, что­бы они не засты­ли в холод­ное вре­мя года, как помо­га­ли лекар­ства­ми и мно­гим дру­гим, без чего им было не выжить, одно­му Богу извест­но. Да еще им, ушед­шим уже в небы­тие. Но факт оста­ет­ся фак­том. Им тро­им посмерт­но было при­сво­е­но зва­ние Пра­вед­ни­ков» [Там же: 7].

Эти тен­ден­ции уси­ли­ва­ют­ся и выстра­и­ва­ни­ем обра­за героя вой­ны, а так­же наи­бо­лее важ­ных собы­тий его жиз­ни. Несмот­ря на соци­аль­ную раз­ни­цу и силь­ное инди­ви­ду­аль­ное нача­ло у донец­ких пуб­ли­ци­стов, их тек­сты объ­еди­ня­ет несколь­ко общих момен­тов. Это стрем­ле­ние пред­ста­вить сво­их геро­ев в близ­кой к житей­ской логи­ке моде­ли пове­де­ния, миро­пред­став­ле­ния, миро­ощу­ще­ния. Они вопло­ща­ют эту модель созна­тель­но, после­до­ва­тель­но, одно­вре­мен­но и на сти­ли­сти­че­ском, и на рито­ри­че­ском, и на эти­че­ском, и на эсте­ти­че­ском уров­нях. Сло­во их тек­стов про­стое, обы­ден­ное, понят­ное и близ­кое обык­но­вен­но­му чело­ве­ку, тем не менее насы­ще­но мас­сой смыс­лов, идей­ных, буд­нич­ных оттен­ков, род­ных, вос­при­ни­ма­е­мых как своё, не как кли­ше или сте­рео­тип, а как под­лин­но живое, достой­ное ува­же­ния и при­зна­ния. Эти смыс­лы не явные, а рас­тво­рен­ные и пере­со­здан­ные в каж­дом кон­крет­ном слу­чае в зна­ко­мом и при­ня­том обра­зе-кли­ше. Образ героя вой­ны в тек­сте выпи­сы­ва­ет­ся по сте­рео­ти­пам народ­ной эти­ки, мора­ли и пред­став­ле­ний о том, как дол­жен жить и вести себя тот, кто стал геро­ем. Память, раз­но­об­раз­ные мемо­ри­аль­ные прак­ти­ки, в кото­рые она вопло­ща­ет­ся, свя­зы­ва­ют геро­ев с повест­во­ва­тель­ны­ми тра­ди­ци­я­ми, беру­щи­ми свои исто­ки, во-пер­вых, в рус­ской и укра­ин­ской демо­кра­ти­че­ской линии худо­же­ствен­ной лите­ра­ту­ры; во-вто­рых, в язы­ке совет­ской про­па­ган­ды и СМИ. Этот доволь­но-таки инте­рес­ный идей­но-смыс­ло­вой син­тез вопло­ща­ет­ся в осо­бой поэ­ти­ке.

Так, почти все обра­зы геро­ев у донец­ких пуб­ли­ци­стов постро­е­ны по одно­му типу и через одно сло­вес­но-идей­ное вопло­ще­ние: про­стой тру­же­ник — шах­тер или метал­лург — чест­но рабо­тав­ший на бла­го Роди­ны, кото­рый, как пра­ви­ло, доб­ро­воль­цем пошел на вой­ну, чест­но и муже­ствен­но сра­жал­ся, а после вой­ны под­ни­мал Дон­басс из руин, само­от­вер­жен­но тру­дил­ся и скром­но жил. Этим харак­те­ри­зу­ет­ся и Гри­го­рий Алек­се­е­вич Латар­цев — вете­ран вой­ны, потом­ствен­ный шах­тер, кото­рый живет «в при­зе­ми­стом доми­ке, рас­по­ло­жен­ном в рабо­чем посел­ке донец­кой шах­ты „Лиди­ев­ка “…» [Там же: 85]; и извест­ный в Донец­кой обла­сти учи­тель Миха­ил Михай­ло­вич Маш­кин, кото­рый после вой­ны вос­пи­ты­вал труд­ных детей и «не заду­мы­ва­ясь, мол­ча, без гру­бо­сти про­щал озлоб­лен­но­му жиз­нью сорван­цу лич­ный выпад в моей адрес. Был уве­рен, что моло­дой чело­век все-таки осо­зна­ет пагуб­ность сво­е­го недо­стой­но­го пове­де­ния и ста­нет дру­гим» [Там же: 165–166]; и быв­ший тан­кист, участ­во­вав­ший во взя­тии Кенигсбер­га, бри­га­дир сле­са­рей на шах­те «Лиди­ев­ка» Миха­ил Нико­ла­е­вич Мурен­ко, кото­рый и после выхо­да не пен­сию ведет актив­ный образ жиз­ни: «быва­ет в музее исто­рии шах­ты, на уро­ках муже­ства в под­шеф­ных шко­лах, на вече­рах с допри­зыв­ни­ка­ми, вос­пе­вая рат­ный подвиг вои­нов-побе­ди­те­лей» [Там же: 141]. Ана­ло­гич­но выстро­е­ны рас­ска­зы о Геро­ях Совет­ско­го Сою­за, «лет­чи­ках-киров­ча­нах — Н. П. Жер­де­ве, П. А. Бринь­ко, С. Ф. Маш­ков­ском», кото­рые, «совер­шив воз­душ­ный таран и сбив само­ле­ты про­тив­ни­ка, удач­но при­зем­ли­лись на повре­жден­ных маши­нах, а после — про­дол­жа­ли вое­вать с нена­вист­ным вра­гом» [Бое­вая и тру­до­вая сла­ва 2002, кн. 1: 48].

Основ­ные резуль­та­ты иссле­до­ва­ния. Таким обра­зом, через при­выч­ное, сте­рео­тип­ное сло­во, вопло­ща­ю­щее и вос­по­ми­на­ния о войне, и то, как живет, что дела­ет вете­ран в насто­я­щее вре­мя, про­ис­хо­дит посте­пен­ное выстра­и­ва­ние еди­но­го, прин­ци­пи­аль­но не дис­крет­но­го жиз­нен­но­го про­стран­ства, в кото­ром про­шлое, вос­по­ми­на­ния о нем и совре­мен­ность вза­и­мо­свя­за­ны внут­ренне есте­ствен­ным обра­зом: еди­ны­ми мораль­но-эти­че­ски­ми пред­став­ле­ни­я­ми и цен­ност­ны­ми ори­ен­та­ци­я­ми людей. Вой­на, вос­по­ми­на­ния о ней и мир­ная жизнь реа­ли­зу­ют­ся в одной соци­аль­ной сети и куль­тур­ном поле. Память ока­зы­ва­ет­ся мак­си­маль­но обра­щен­ной не толь­ко к про­шед­ше­му, стрем­ле­нию его сохра­нить и про­из­ве­сти гра­ни­цу меж­ду тем, что необ­хо­ди­мо пом­нить, и тем, что надо пре­дать куль­ту­ре забве­ния. Память ока­зы­ва­ет­ся еще и мак­си­маль­но адре­со­ван­ной насто­я­ще­му, как тому, что ценит про­стое, чело­ве­че­ски-обы­ден­ное сло­во про­шло­го и его поко­ле­ний. В этом, как ни пара­док­саль­но это может пока­зать­ся, про­яв­ля­ет­ся не толь­ко насто­я­тель­но посту­ли­ру­е­мая А. Ассман несво­бо­да вос­по­ми­на­ний или же их пол­ное пре­вра­ще­ние в соци­аль­ные и куль­тур­ные кон­струк­ты, но и попыт­ка удер­жать, сохра­нить живую, мно­го­ли­кую жизнь и память о ней. Через житей­ское сло­во, насы­щен­ное не про­го­ва­ри­ва­е­мы­ми, но хоро­шо зна­ко­мы­ми, обще­при­ня­ты­ми обра­за­ми и иде­я­ми, для чита­те­лей тек­стов донец­ких пуб­ли­ци­стов про­ис­хо­дит при­об­ще­ние к памя­ти, ее вос­при­я­тие как живо­го, зна­чи­мо­го про­цес­са, частью кото­ро­го может стать любой, самый про­стой, рядом живу­щий чело­век, чей адрес мож­но и нуж­но ука­зать с фак­то­гра­фи­че­ской точ­но­стью: «Непри­мет­ный с виду домик Лапи­на, почет­но­го граж­да­ни­на Куй­бы­шев­ско­го рай­о­на Калуж­ской обла­сти, сто­ит в тени­стом саду по ули­це Дмит­рия Дон­ско­го, 27» [Теп­ля­ков 1995: 106].

Еще при­мер. Ю. Корыт­ный в кни­ге, состо­я­щей из ста­тей и очер­ков раз­ных лет о судь­бах евре­ев в пери­од фашист­ской окку­па­ции, через такое мно­го­го­ло­сое сло­во пред­став­ля­ет судь­бу еврей­ской девоч­ки, кото­рую 14 лет рас­ти­ла семья бело­рус­ских кре­стьян, спас­шая ее от поли­ца­ев и нем­цев. Когда он опи­сы­ва­ет уклад бело­рус­ской семьи, то акцен­ти­ру­ет: «Вален­тине шел шестой годок, когда нас осво­бо­ди­ли. Ста­ла совсем сво­ей, меня назы­ва­ла мамой, Пет­ра — отцом вели­ча­ла. С бра­тья­ми и сест­рой жили душа в душу… <…> Как ни при­ва­жи­ва­ли к себе, как ни ста­ра­лись, что­бы она ничем не отли­ча­лась от род­ных детей, все рав­но нет, нет, да высве­чи­ва­лась в ее гла­зах боль-тос­ка, та самая, кото­рая была, когда Мань­ка ее под­хва­ти­ла на шос­се. Как уви­жу этот ее взгляд, почув­ствую зата­ен­ную боль в нем, начи­наю о сво­их детях думать, о том, как бы они, слу­чись такое, обо мне вспо­ми­на­ли. <…> Да и о насто­я­щей мате­ри я с года­ми дума­ла все чаще и чаще. Ино­гда дума­лось, что ее уже нет в живых, ина­че раз­ве не объ­яви­лась бы, ино­гда, что все еще ищет и не уго­мо­нит­ся, пока не узна­ет всей прав­ды» [Корыт­ный 1998: 38, 39]. Одна­ко тон повест­во­ва­ния меня­ет­ся, когда речь ведет­ся от име­ни еврей­ской мамы девуш­ки, пред­став­ля­ю­щей иной соци­аль­но-куль­тур­ный мир и повсе­днев­ность. Автор спе­ци­аль­но устра­и­ва­ет сло­вес­ную игру, пока­зы­вая раз­ни­цу меж­ду укла­да­ми жиз­ни. Бело­рус­ская мама, вспо­ми­ная свое зна­ком­ство с девоч­кой, гово­рит: «Все пом­ню. На ней была коф­тен­ка… Нет, не шер­стя­ная, а из обык­но­вен­ных ниток… Цвет? Серо­ва­тый какой-то…» [Там же: 44]. И здесь же еврей­ская мама под­хва­ты­ва­ет: «Пом­ню, конеч­но. Хоро­шо пом­ню. Перед самой вой­ной купи­ла ей ту коф­точ­ку в нашем воен­тор­ге. Дей­стви­тель­но, она была полу­шер­стя­ная. А цве­та? Да, свет­ло­се­рый» [Там же: 44].

Это вполне мож­но было бы при­нять за попыт­ку инди­ви­ду­а­ли­за­ции геро­ев, пси­хо­ло­гиз­ма, если бы не один момент. Ю. Корыт­ный писал этот очерк в 1957 г., когда отно­ше­ние к евре­ям, Холо­ко­сту и тем, кто пытал­ся в этом разо­брать­ся, помочь обыч­ным людям, было иным, неже­ли сей­час. Поэто­му игра оттен­ка­ми слов — это попыт­ка уло­вить общие чело­ве­че­ские цен­но­сти, кото­рые могут суще­ство­вать толь­ко через при­знан­ное мно­го­об­ра­зие мира и людей, через при­зна­ние рав­но­прав­но­сти всех вос­по­ми­на­ний: и хоро­ших, и пло­хих, и сво­их, и чужих. В пре­ди­сло­вии к кни­ге, в кото­рой собра­ны исто­рии еврей­ских семей Дон­бас­са, Ю. Корыт­ный об этом заяв­ля­ет пря­мо: «Само назва­ние пове­сти «Сорок лет спу­стя» сим­во­лич­но. Дей­стви­тель­но, собы­тия, рас­ска­зан­ные в ней, охва­ты­ва­ют имен­но такой пери­од. Герои, и те, кто начи­нал свою жизнь в пове­сти зимой 1957 г., и те, кто сего­дня, сорок лет спу­стя, про­дол­жа­ют жить, довер­шая то, что не успе­ли сде­лать близ­кие и род­ные, общее свое нача­ло берут все-таки из того страш­но­го 22 июня 1941 г., кото­рый рас­ко­лол жизнь на „до“ и „после“. Мож­но ли срав­нить пси­хо­ло­гию сего­дняш­не­го еврея Укра­и­ны с той, что гос­под­ство­ва­ла и сорок, и два­дцать, и даже десять лет назад. Конеч­но же — нет и еще раз нет. Не ска­жу, что в нас, в наших серд­цах и душах пол­но­стью выкор­че­ва­ны страх и неиз­вест­ность, покор­ность и согла­ша­тель­ство, одним сло­вом — раб­ство, кото­рое для боль­шин­ства граж­дан быв­ше­го СССР, в том чис­ле и евре­ев, было един­ствен­ной воз­мож­но­стью выжить. Но уве­рен, что в раб­ское состо­я­ние никто из нас боль­ше не вер­нет­ся» [Там же: 5].

1 Киров­чане — жите­ли Киров­ско­го рай­о­на г. Донец­ка (Укра­и­на). 

© Шеста­ко­ва Э. Г., 2015

1. Адорно Т. Что значит «проработка прошлого» // Неприкосновенный запас. 2005. № 2–3 (40– 1). URL:. http://magazines.russ.ru/nz/2005/2/ (дата обращения 17.08.2015).

2. Ассман А. Длинная тень прошлого: мемориальная культура и историческая политика / пер. с нем. Бориса Хлебникова. М.: Нов. лит. обозр., 2014. 328 с. 

3. Боевая и трудовая слава кировчан: ист.-докум. очерки: в 2 кн. Донецк: КП Регион, 2002. 

4. Гарт Д. «Неизбежность — лишь призрак»: наднациональная этика Ханны Арендт // ЛЕХАИМ март 2009 АДАР 5769 — 3(203). URL: http://www.lechaim.ru/ARHIV/203/gart.htm (дата обращения 17.08.2015).

5. Кёниг Х. Память о национал-социализме, Холокосте и Второй мировой войне в политическом сознании ФРГ // Неприкосновенный запас. 2005. № 2–3 (40–41). URL: http://magazines.russ.ru/nz/2005/2/ (дата обращения 17.08.2015). 

6. Корытный Ю. Е. Исповеди. Донецк: Навигатор-Букс, 2003. 288 с.

7. Корытный Ю. Е. Сорок лет спустя: худож.-докум. повести. Донецк: Юго-Восток, 1998. 184 с.

8. Корытный Ю. Е. Эти годы грозовые: Сталино. Октябрь 1941 года — сентябрь 1943 года: правда и домыслы. Донецк: Лебедь, 1995. 65 с.

9. Куртин Ж.-Ж. Шапка Клеменса (заметки о памяти и забвении в политическом дискурсе) // Квадратура смысла: Французская школа анализа дискурса: пер. с фр. и порт. М.: Прогресс, 2002. С. 54–94. 

10. Лосев А. Ф. Философия имени. М.: Изд-во Моск. ун-та, 1990. 269 с.

11. Национал-эстетика и метафизическая традиция: беседа с Филиппом Лаку-Лабартом // Рыклин М. Деконструкция и деструкция: беседы с философами. М.: Логос, 2002. С. 81–99.

12. Они были первыми: ист.-докум. очерки. Донецк: Промiнь, 2011. 352 с.

13. Подорога В. Память и забвение: Т. В. Адорно и время «после Освенцима» // Нов. лит. обозр. 2012. № 4 (116). URL: http://www.nlobooks.ru/node/2527 (дата обращения 17.08.2015). 

14. Рикёр П. Память, история, забвение. М.: Изд-во гуманитар. лит., 2004. 728 с. 

15. Соловьев А. М. Взгляд сквозь годы. Донецк: КП Регион, 2003. 248 с.

16. Тепляков Г. В. Испытание верности: докум. повести и рассказы. Донецк: Отечество, 1995. 320 с.

17. Шеррер Ю. Отношение к истории в Германии и Франции: проработка прошлого, историческая политика, политика памяти // Перспективы: фонд ист. перспективы. URL: http://www.perspektivy.info/print.php?ID=48576 (дата обращения 17.08.2015).

18. Шестакова Э. Г. Жизнь слова: диалог А. А. Потебни и А. Ф. Лосева // Вісн. Харків. нац. ун-ту ім. В. Н. Каразіна. Сер. Філологія. Вип. 61. 2011. № 936. С. 220–228. URL: http://www-philology.univer.kharkov.ua/nauka/e_books/visnyk_936/content/shestakova.pdf. 

19. Эпштейн А. Ханна Арендт и суд над Холокостом // Иностр. лит. 2009. № 5. URL: http://magazines.russ.ru/inostran/2009/5/ep11.html (дата обращения 17.08.2015). 

1. Adorno T. What does “study the past” [Chto znachit «prorabotka proshlogo»] // Emergency ration [Neprikosnovennyj zapas]. 2005. No. 2–3 (40–41). URL: http://magazines.russ.ru/nz/2005/2/. Date of access 08/17/2015.

2. Assman A. The long shadow of the past: memorial culture and historical politics [Dlinnaya ten’ proshlogo: memorial’naya kul’tura i istoricheskaya politika], Moscow, 2014. 328 p.

3. Military and labor glory kirovchan: hist. and docum. essays: in 2 vol. [Boevaya i trudovaya slava kirovchan: ist.-dokum. ocherki: v 2 kn.]. Donetsk, 2002.

4. Garth D. «Inevitability — a ghost»: a supranational ethics Hannah Arendt [«Neizbezhnost’ — lish’ prizrak»: nadnacional’naya ehtika Hanny Arendt] // Lech [LEKHAIM] March 2009 ADAR 5769 — 3 (203). URL: http://www.lechaim.ru/ARHIV/203/gart.htm (date of access 08/17/2015).

5. Koenig H. Memory of National Socialism, the Holocaust and the Second World War in the political consciousness of the FRG [Pamyat’ o nacional-socializme, Holokoste i Vtoroj mirovoj vojne v politicheskom soznanii FRG] // Emergency ration [Neprikosnovennyj zapas]. 2005. No. 2–3 (40–41). URL: http://magazines.russ.ru/nz/2005/2/ (date of access 17/08/2015).

6. Korytny Y. E. Confessions [Ispovedi]. Donetsk, 2003. 288 p.

7. Korytny Y. E. Forty years later: Art and documentary narrative [Sorok let spustya: hudozh.-dokum. povesti], Donetsk, 1998. 184 p.

8. Korytny Y. E. These years storm Stalin. October 1941 — September 1943. The truth and speculation [Ehti gody grozovye: Stalino. Oktyabr’1941 goda — sentyabr’ 1943 goda: pravda i domysly]. Donetsk, 1995. 65 p.

9. Curtin J.-J. Clemens Cap (Notes on memory and oblivion in political discourse) [Shapka Klemensa (zametki o pamyati i zabvenii v politicheskom diskurse)] // Area of meaning: the French school discourse analysis [Kvadratura smysla: Francuzskaya shkola analiza diskursa]. Moscow, 2002. P. 54–94.

10. Losev A. F. Philosophy name [Filosofiya imeni]. Moscow, 1990. 269 p.

11. National-aesthetic and metaphysical tradition: interview with Philip Luck-Labarthe. [Nacional-ehstetika i metafizicheskaya tradiciya: beseda s Filippom Laku-Labartom] // Ryklin M. Deconstruction and destruction: conversations with philosophers [Dekonstrukciya i destrukciya: besedy s filosofami]. Moscow, 2002. P. 81–99.

12. They were the first: Historical and documentary essays [Oni byli pervymi: ist.-dokum. ocherki]. Donetsk, 2011. 352 p.

 13. Podoroga V. Memory and oblivion. TV Adorno and the “after Auschwitz” [Pamyat’ i zabvenie. T. V. Adorno i vremya «posle Osvencima»] // New Lit. Rev. [Nov. Lit. Obozr.] . 2012. No. 4 (116). URL: http://www.nlobooks.ru/node/2527 (date of access 17/08/2015).

14. Ricoeur P. Memory, history, oblivion [Pamyat’, istoriya, zabvenie]. Moscow, 2004. 728 p.

15. Solovyov A. M. Looking through the years [Vzglyad skvoz’ gody]. Donetsk, 2003. 248 p.

16. Teplyakov G. V. The test of loyalty: docum. novels and short stories [Ispytanie vernosti: dokum. povesti i rasskazy], Donetsk, 1995. 320 p.

17. Scherrer Ju. Relation to history in Germany and France: the study of the past, historical politics, the politics of memory [Otnoshenie k istorii v Germanii i Francii: prorabotka proshlogo, istoricheskaya politika, politika pamyati] // Prospects: Fund historical perspective [Perspektivy: Fond istoricheskoj perspektivy]. URL: http://www.perspektivy.info/print.php?ID=48576 (date of access 17/08/2015).

18. Shestakova E. G. Life words: dialogue A. A. Potebni and A. F. Losev [ Zhizn’ slova: dialog A. A. Potebni i A. F. Loseva] // News Harkіv. Natsіon. Unіv. named after V. N. Karazіna [Vіsn. Harkіv. nacіon. un-tu іm. V. N. Karazіna], Ser. Fіlologіya. Vip. 61. 2011. No. 936. P. 220–228. URL: http://www-philology.univer.kharkov.ua/nauka/e_books/visnyk_936/content/shestakova.pdf.

19. Epstein A. Hannah Arendt and trial of Holocaust [Hanna Arendt i sud nad Holokostom] // Foreign Lit. [Inostr. lit.]. 2009. No. 5. URL: http://magazines.russ.ru/inostran/2009/5/ep11.html (date of access 17/08/2015).