Вторник, Май 22Институт «Высшая школа журналистики и массовых коммуникаций» СПбГУ

ОБРАЗЫ ВОЙНЫ В ПУБЛИЦИСТИКЕ ДОНЕЦКИХ ЖУРНАЛИСТОВ

В статье сфокусировано внимание на особенностях формирования образов войны в публицистике рубежа 90-х — начала 2000-х годов донецких журналистов-фронтовиков. В контексте теории памяти, мемориальных практик (А. Ассман), а также идеи живого слова (А. Лосев) публицистические тексты региональных журналистов и публицистов рассматриваются как подлинная, практическая арена общения незавершенного прошлого и современности. Донецкие авторы через обыденное, «человеческое, не только умное слово» (А. Лосев) вырабатывают и традиционный диалог с читателем, доверительное общение с прошлым и связь с настоящим. Кроме того, они через постоянное и целенаправленное воплощение воспоминаний в различные повествовательные формы, постепенно создают устойчивые, но при этом внутренне живые социокультурно и, главное, повседневно значимые мемориальные практики.  

IMAGES OF THE WAR IN DONETSK JOURNALISTS PUBLICISM 

The attention to features of war images formation in publicism on a boundary 90 — the beginnings of 2000th by Donetsk journalists-front-line soldiers is focused in the article. In a context of the theory of memory, memorial practices (A. Assman), as well as alive words idea (A. Losev) publicistic texts of regional journalists and publicists are considered as original, practical arena of not completed past and the present dialogue. Donetsk authors through ordinary, “human, not only a clever word” (A. Losev) develop also traditional dialogue with the reader, confidential communication with the past and relation with the present. Besides they through a constant and purposeful embodiment of memoirs in various narrative forms, one step at a time create stable, but thus internally alive socio-cultural and, the main thing, daily meaningful memorial practices.

Элеонора Георгиевна Шестакова, доктор филологических наук 

E-mail: shestakova_eleonora@mail.ru

Eleonora Georgievna Shestakova, Doctor of Sciences in Philology

E-mail: shestakova_eleonora@mail.ru

УДК 82-92
ББК 84-7
ГРНТИ 19.01.07
КОД ВАК 10.01.10

Автор выражает признательность Г. Л. Ехилевскому — ветерану Великой Отечественной войны, лично знавшему на протяжении многих лет почти всех донецких публицистов, журналистов-фронтовиков, героев их произведений и любезно позволившему пользоваться фондами домашней библиотеки для написания этой статьи. 

Общая постановка проблемы и основные методики исследования. Проблемы культуры памяти и забвения стали одними из превалирующих в исследованиях европейских гуманитариев [Куртин 2002; Национал-эстетика 2002; Рикёр 2004; Адорно 2005; Кёниг 2005; Шеррер 2009; Гарт 2009; Эпштейн 2009; Подорога 2012; Ассман 2014] конца ХХ — начала ХХI в., что вполне предсказуемо. Конец столетий, а тем более тысячелетий, естественно предполагает подведение итогов, осмысление пережитого, прошлого, обозначение перспектив ближайшего будущего. Если же учесть трагический опыт ХХ в., то активизация внимания к культуре памяти — это одновременно и одна из главных возможностей, и реальный путь к пониманию настоящего, и стремление к ответственному выбору вероятностного будущего. Показательно, что для большинства исследователей принципиальным и концептуальным оказывается вопрос о природе, сущности, механизмах, особенностях развития культуры памяти и ее оборотной стороны — культуры забвения, осуществляющихся через личность. Не менее важен вопрос и о специфике, основах и принципах соотношения и взаимодействия в пространствах этих культур коллективной и индивидуальной памяти. В центре внимания оказывается уже не столько выдающаяся личность (герой), сколько обыкновенный человек, народ и повседневность прошлого. Именно в ней изначально и неразрывно сроднены и переплетены героическое и обыденное; то, что принесло славу, и то, что привело к позору; то, что надо, хотелось бы помнить, и то, что нуждается в корректировке, защите забвением. Круг этих проблем представлен уже в аннотации к недавно (2014) переведенной на русский язык монографии «Длинная тень прошлого. Мемориальная культура и историческая политика» (2006): «В книге известного немецкого исследователя исторической памяти Алейды Ассман предпринята впечатляющая попытка обобщения теоретических дебатов о том, как складываются социальные представления о прошлом, что стоит за человеческой способностью помнить и предавать забвению, благодаря чему индивидуальное воспоминание есть не только непосредственное свидетельство о прошлом, но и симптом, отражающий культурный контекст самого вспоминающего» [Ассман 2014].

Проблема формирования, существования, развития культур памяти и забвения, возможности диалога с ними, а через них с прошлым — это то, что оказалось крайне значимым для жизни европоцентричного общества начала ХХI в. А. Ассман так формулирует суть этого состояния, определяя ключевые цели и задачи исследования: «Настоящая книга не является историческим исследованием, она не претендует на научный вклад в изучение Холокоста или Второй мировой войны. Она рассматривает исключительно последующее восприятие данных событий, задаваясь вопросами о том, в каком виде и каким образом происходят индивидуальные воспоминания, как разделяется или замалчивается коллективный опыт, как он получает публичное признание, снова и снова реконструируется в медиальных формах и ритуальных презентациях. <…> Мы переживаем ныне „посттравматическую эпоху“, в которой мемориальные практики тесно переплетены с мемориальными теориями. Индивидуальные и коллективные воспоминания становятся все менее спонтанным, естественным или сакральным актом, они во все большей мере опознаются как социальные и культурные конструкты, изменяющиеся во времени и обретающие собственную историю» [Там же: 8]. При этом для Ассман, как представителя немецкой культуры, важно сделать акцент на том, «с какими аномалиями и особенностями негативной памяти (как ее определяет Райнхард Козеллек) мы сталкиваемся на национальном и транснациональном уровнях. …как различные формы негативных воспоминаний, появляющихся под знаком вины или под знаком страданий, исключают друг друга или же сочетаются друг с другом. … как, когда и при каких условиях индивидуальные воспоминания переводятся в коллективную память, которая обретает воспроизводящуюся форму, и какие проблемы возникают при подобном переводе» [Там же]. Культура памяти все настойчивее оказывается необходимым диалогом с культурой забвения огромного пласта смыслов, фактов, идей, личностей, когда прошедшее не может стать минувшим и пережитым. Оно мыслится таким, которое постоянно и обязательно подлежит воскрешению коллективной памятью. Здесь важны привязанность, обреченность переживших войну жить на перекрестке культур памяти и забвения, а также «аспект несвободы последующих поколений от травматического прошлого и невозможности обходиться с ним по своему усмотрению» [Там же].

Для европейских, особенно немецких, исследователей Холокоста, Второй мировой войны традиционные проблемы вины, ответственности, страдания, славы, героизма, позора изначально воспринимаются и осмысляются под углом зрения сформированных к началу ХХ в. либеральных Личности, Общества и Террора, их кардинально изменившего. Для советского, а затем и постсоветского социально-культурного пространства эти проблемы воспринимаются и осознаются по-иному. Хорошо развитые, длительное время поддерживавшиеся государством, идеологией, пропагандой мемориальные практики советского и постсоветского пространства, с одной стороны, основывались на культе Народа, Страны — Победителей, Героев, с другой — на формировании культуры забвения всего, что не укладывалось в культ Победы. С распадом СССР проявляется третья сторона, которая взаимосвязана с феноменом негативной памяти (Р. Козеллек), осложненной уже не только естественными негативными воспоминаниями о событиях войны, но и негативным общественным и повседневным опытом их замалчивания, и при этом их «тихого», «молчаливого» переживания на протяжении длительного времени. В результате такого объемного, лабиринтообразного социально-повседневного опыта и практики жизни нескольких поколений, постепенно образовавших устойчивый перекресток культурных настроений и смыслов, создается аномальная ситуация, одновременно влияющая и на образы прошлого, и на современность, и на выбор будущего.

В этом процессе одну из активных ролей играют массмедиа и, прежде всего публицистика с ее обращенностью к различным мемориальным практикам, личности, коллективу, индивидуальным и коллективным настроениям. Чуткость к рефлексии и слову, улавливающему и воплощающему ее, отличают публицистику в пространстве не только политической публичности (Ю. Хабермас) и социальной коммуникации, но и повседневности. Публицистика, как органическая и необходимая ценностная часть массмедийного пространства, одновременно реализуется и реализует особого рода социальную коммуникацию, осуществляясь через феномен живого слова, суть которого обосновал А. Лосев в работе «Философия имени» (1927). Он писал: «Если слово не действенно и имя не реально, не есть фактор самой действительности, наконец, не есть сама социальная (в широчайшем смысле этого понятия) действительность, тогда существует только тьма и безумие, и копошатся в этой тьме только такие же темные и безумные, глухонемые чудовища. Однако мир не таков. <…> …тайна слова заключается именно в общении с предметом и в общении с другими людьми. Слово есть выхождение из узких рамок индивидуальности. Оно — мост между „субъектом“ и „объектом“. Живое слово таит в себе интимное отношение к предмету и существенное знание его сокровенных глубин» (курсив наш. — Э. Ш.) [Лосев 1990: 20, 48]. Феномен живого слова — это во многом феномен общения и жизни самого обыкновенного человека и его мира, когда важно понять и признать, что «человеческое слово не есть только умное слово. <…> Оно — или в малой, и в средней, или в высшей степени мышление, но никак не мышление просто, и никак не умное выражение просто» [Там же: 169].  Живое слово — это прежде всего слово общения, которое чутко реагирует на тона, полутона, нюансы социальной, повседневной жизни коллектива, на изменения в их обыденном мировосприятии. Живое слово неизменно хранит и отображает «реальную жизнь слова» [Там же: 170–171], когда в слове — «встреча всех возможных и мыслимых пластов бытия…» [Там же: 33] и при этом пласт повседневности, или как это обозначает Лосев, обыденной жизни, играет одну из определяющих ролей. Без повседневности, учета и уважения ее базисных и ценностно определяющих смыслов реальную жизнь слова понять невозможно, как немыслимо вести речь о подлинно живом слове [подр. см.: Шестакова 2011].

Публицистика базируется на таком слове, особенно если это публицистика, которая максимально приближена к своему читателю, создана хорошо знакомыми, своими, региональными журналистами, публицистами, писателями, а ее предмет — жизнь конкретного региона, города. Авторы, знающие, точнее непосредственно на протяжении многих лет переживающие со своими читателями (земляками) полноту и социально-повседневного дискурса, и идеологических установок, и культурного контекста, наиболее внимательны и отзывчивы к смысловым напластованиям живого слова (А. Лосев). Оно для них действительно является подлинной ареной общения, фактически единственной возможностью приближения, воплощения и сохранения мемориальных практик, важных для повседневности обыкновенного человека и коллективных настроений. В публицистике именно региональных авторов в первую очередь наиболее отчётливо прослеживается то, что А. Ассман обозначила как процесс постепенного, но неизбежного внутреннего превращения индивидуальных и коллективных воспоминаний, в результате которого они оказываются все менее естественными. С воспоминаниями происходит метаморфоза, переводящая их в некий коллективный сакральный акт через нивелирование личностного начала, как это точно формулирует немецкая исследовательница. Объясняя этот процесс, Ассман демонстрирует взаимосвязь воспоминания и слова о нем: «…воспоминания сами по себе фрагментарны, то есть ограничены и неоформлены. Вспышка воспоминания бывает обычно отрывочной, бессвязной, у нее нет ни прошлого, ни будущего. Лишь повествование придает воспоминанию задним числом форму и структуру; эти факторы дополняют воспоминание и стабилизируют его» (курсив наш. — Э. Ш.) [Ассман 2014: 12].

Воспоминания о войне, за 70 лет многократно пропущенные через память и рассказы участников, очевидцев тех событий, запечатленные в публицистическом тексте, безусловно, должны, во-первых, приобрести устойчивые словесно-идейные формы и отточенные формулировки. Во-вторых, утратить не только спонтанность, но и естественность, превратившись в надындивидуальное, коллективное сакральное и социально-культурное явление со всеми присущими таким явлениям и процессам свойствами и функциями. Однако возникает принципиальный вопрос, который можно сформулировать так. Действительно ли в региональной публицистике, максимально погруженной в социум и повседневность обычной жизни, воспоминания людей во все большей мере «опознаются как социальные и культурные конструкты, изменяющиеся во времени и обретающие собственную историю» [Там же: 8]? Насколько они, участники и очевидцы событий, зависимы от длинной тени прошлого? Могут ли они, при каких условиях и каким образом оказаться заложниками неизбежно, постепенно созданной ими несвободы и даже мифа воспоминаний, живущих собственным социально-культурным, идейным, политическим и даже повседневным бытием? Ответить на эти вопросы и неизбежно возникающие сопутствующие им вопросы можно, проследив жизнь слова, особенности оформления и реализации воспоминаний в повествования в медиатекстах региональных журналистов и публицистов.

Анализ публицистического материала. Материалом для анализа послужили статьи, книги, коллективные сборники, архивные материалы фронтовиков — донецких журналистов, публицистов, писавших о Великой Отечественной войне, начиная с 70-х годов ХХ и заканчивая 2000-ми годами нашего века. Ю. Е. Корытный «Эти годы грозовые: Сталино. Октябрь 1941 года — сентябрь 1943 года. Правда и домыслы» [Корытный 1995], «Сорок лет спустя» [Корытный 1998], «Исповеди» [Корытный 2003]; Г. В. Тепляков «Испытание верности» [Тепляков 1995]; А. М. Соловьёв «Взгляд сквозь годы» [Соловьев 2003]; сборники очерков «Боевая и трудовая слава кировчан»1 [2002] и «Они были первыми» [2011]. Сразу необходимо отметить, что такой выбор материал не случаен. Во-первых, для исследования отобраны газетно-журнальные статьи, которые публиковались журналистами-фронтовиками на протяжении почти полувека, а затем стали разделами в авторских и коллективных монографиях о войне. Во-вторых, акцент сделан на медиатекстах, которые были опубликованы во второй половине 90-х — начале 2000-х годов, когда произошел распад СССР и Украина начала активно формироваться как самостоятельное государство модерной эпохи, однако осложненное на всех уровнях — государственном, национальном, социально-политическом, повседневном — памятью о жизни в российской империи и СССР. В-третьих, анализировались медиатексты о войне, написанные и в эпоху застоя, и во времена перестройки, и в период начала независимости Украины, когда доминировали различные идейные, политические, обыденные представления об истории, прошлом, что не могло не сказаться на реализации мемориальных практик, коллективных и индивидуальных, официальных и обыденных установках культур памяти и забвения. В-четвертых, особое внимание уделялось медиатекстам, посвященным жителям Донецка и тому, как город пережил и ощущал события войны: в них зафиксирована и отображена непосредственная близость повседневной правде трагических событий и тому, как она воспринимается, осознается людьми на протяжении длительного времени, какие находит повествовательные формы для своего воплощения. Таким образом, отобранный для анализа материал позволил проследить реальную жизнь слова и типов повествований о войне в мемориальной практике жителей одного города. При этом важно помнить, что у Донецка и его жителей есть и социальная, и индивидуальная память, которая «определяется не только собственным временным диапазоном, но и более широким горизонтом поколенческой памяти, от которого зависят формы проработки индивидуального опыта» [Ассман 2014: 13].

Первое, на что необходимо обратить внимание при разговоре о мемориальных практиках войны и их воплощениях в повествовании, следующее. Воспоминания о войне, различные по жанровому диапазону медиатексты военной тематики в донецкой журналистике и публицистике активизировались не только к памятным датам: начало войны, День шахтера, День освобождения Донбасса от немецко-фашистских оккупантов, День защитника Отечества, День Победы. Медиатексты о войне, публицистическая деятельность донецких журналистов-фронтовиков и героев их произведений — это постоянная, плавная по своей сути, мемориальная практика, которая реализовалась в нескольких основных направлениях. Это традиционные встречи со школьниками, учащимися ПТУ, студентами техникумов, вузов на тематических классных часах и мероприятиях, экскурсии в школьных и районных музеях; встречи боевых друзей, ветеранов войны и труда в музеях, Домах культуры, на районных, городских, областных общественных мероприятиях. В течение 70 лет такой целенаправленной, систематической мемориальной практики у ветеранов, участников войны выработались стойкие устные повествовательные формы различного жанрового диапазона: лекция, беседа, рассказ, экскурсия, воспоминание, речь по поводу. Как правило, такие встречи получали массмедийное воплощение, которое тоже представлено различными жанрами — от небольшой информационной заметки, статьи, интервью до книг, материалы для которых собирались и оформлялись несколько лет: это работа в архивах, интервью с участниками, очевидцами событий, комментарии экспертов. Зачастую длительная история подготовки публикации о герое или событии войны входит в окончательный вариант медиатекста. Вполне можно утверждать, что и фактически, и по сущности это и есть реальный, почти незаметный, повседневный процесс создания длинной тени прошлого (А. Ассман) и его образов усилиями обыкновенных людей. Например, А. М. Соловьёв этот процесс очень точно и четко воплотил в информационно бесстрастном слове в небольшом очерке «Музей в ПТУ № 108»: «Музей в ПТУ № 108 был основан в 1978 г. Огромный вклад в его создание внесла Зоя Николаевна Гуляева: вначале как член совета музея, а потом его внештатный руководитель. Возглавляла группу „Поиск“. За 22 года этой работы установила имена 4-х Героев Советского Союза — воспитанников училища. Первым Героем оказался летчик Бринько П. А., сбивший за первые два месяца войны 15 самолетов противника и совершивший два воздушных тарана. Неоднократно учащиеся встречались с племянником Героя, который живет в п. Мандрикино на окраине Донецка. <…> Четвертого Героя — Иванько A. A. нашли по публикации в шахтной газете „Горняцкая слава“ его однокурсника по группе Н. Ф. Одинокого» [Боевая и трудовая слава 2002, кн. 2: 13]. В этом же коллективном сборнике очерков Соловьёв в такой же манере описал жизнь, подвиги 18 Героев Советского Союза, которых Кировский район г. Донецка дал Родине.

О деятельности самого А. М. Соловьёва написал статью Г. В. Тепляков, назвав её весьма просто, почти безыскусно, но верно и чутко с точки зрения и ее героя, и ее читателей — их земляков разных поколений, которых, несмотря на их естественную временную, поколенческую, социально-культурную разницу, объединяет память победителей: «Его вклад в Победу» [Тепляков, 1995: 157]. При этом крайне важен следующий смысловой и ценностный акцент, который обнаруживает тенденции развития длинной тени прошлого, показывает значимость живого слова, как реальной непосредственной арены общения. Такое слово, востребованное, принятое читателями, передает степень их приближения к предмету, меру и ценностные способы его освоения и принятия в свой жизненный мир. Победа не мыслится только как то, что уже произошло, как прошлое, как то, что принадлежит памяти. Победа предстает как постоянно длящийся процесс, который неизменно необходимо поддерживать индивидуальными усилиями каждого: «Неукротим бег времени. Многие годы отделяют нас от военных событий, но цепкая память фронтовиков хранит каждый бой, имена однополчан, с которыми ходил в атаки, делился последним сухарем. Бойцы и командиры… Не перестаю восхищаться их мужеством, стойкостью, героизмом. Живет в Кировском районе Донецка подполковник в отставке Соловьев. Ему за семьдесят, но он еще крепок, подтянут, словом, по-прежнему чувствуется „военная косточка“. Выйдя несколько лет назад на пенсию, Александр Михайлович не сидит дома без дела. Этот человек и сегодня в пути. Заслуженного ветерана войны хорошо знают в школах, техникумах и заводах как искусного лектора — пропагандиста боевых подвигов его боевых побратимов, принимавших активное участие в разгроме фашизма. <…> Предстояли визиты красных следопытов подшефной 93-й средней школы. <…> Затем шел в горный техникум имени Абакумова — там у него запланирована лекция „Памятники земли донецкой“. Немало времени уходит на розыски однополчан родной 32-й Смоленской кавалерийской дивизии, ответы на письма следопытов средней школы. № 1 г. Северска, в которой учился его побратим по 6-й гвардейской стрелковой дивизии Герой Советского Союза П. Ф. Новодран, а там, глядишь, подоспело время очередной встречи с допризывниками района во Дворце культуры имени Франко» [Там же: 157, 158].

Выстроенные таким образом повествования о героях войны, воплощенные в простых, человеческих, обыденных, не только умных, как бы определил А. Лосев, словах, позволяет максимально приблизиться к прошлому, точнее так, сделать его длящимся, живым прошлым, которое через свое слово ведет равноправный диалог с современностью. Такое бесхитростное, отличающее не только публицистику Г. В. Теплякова, но и всех донецких публицистов, слово и стиль повествования, позволяют быть не только ближе к своему читателю, но и к прошедшему событию войны. Она не мыслится в официально-героических образах. Скорее, надо говорить о значимости разнообразия, «разномасштабности» событий, людей, повседневности войны, опыта её переживания и воспоминаний о ней. Произведения донецких авторов наполнены и редкими архивными документами, и рассказами о тех, кто известен, кому присвоено звание Героя Советского Союза, Кавалера Ордена Славы, и о тех, кто был почти безымянным, обыкновенным героем войны. Их имена, события жизни, слово о них не дифференцируются согласно официальным рангам и установкам, но встречаются в одном тексте на равных: как в реальной жизни города. Обычный шахтер шахты № 19 в Кировском районе г. Донецка Герой Советского Союза, почетный гражданин г. Познани, почетный гражданин г. Донецка Дмитрий Иванович Большаков о присвоении ему звания «узнал через год, когда прибыл в Донецк и устроился работать на родную шахту № 19» [Боевая и трудовая слава 2002, кн.1: 39], где и работал до выхода на пенсию. Рядом с очерками о 18 Героях Советского Союза из Кировского района г. Донецка есть и рассказы о почти безвестных людях, которые оставили яркие воспоминая, став подлинными героями. Это очерк о молоденьких медсестрах, участвовавших в 1943 г. в освобождении Донбасса и спасших несколько сот человек во время боев за Славянск («Эх, война, что ты, подлая, сделала?» [Там же: 87–94]).

Так формируется то, что в теории культуры принято называть социальной сетью и культурным полем. «Последнее включает в себя материальное воплощение в виде текстов, визуальных образов, а также символические практики в виде праздников и ритуалов» (курсив наш. — Э. Ш.) [Ассман, 2014: 17]. Причем неизбежное и постоянное воплощение памяти в некие формы устного и письменного повествований для представления в символической практике воспоминаний о войне подразумевает неминуемую символизацию и самих повествований. Они все больше становятся и определяются как самозначимый словесно-идеологический, культурно-символический акт, сильное явление, задающее и живущее собственным социально-культурным полем, которое зачастую может поработить и самого вспоминающего.

При первичном приближении к публицистике донецких авторов, чьи тексты зачастую переполнены идейно-разговорными, обиходными стереотипами, клише, может, и не безосновательно, показаться, что здесь в полной мере действительно происходят полностью предсказуемые, симптоматичные по своей сути процессы. Они отражают не только локальный, по большей мере региональный и индивидуальный социально-культурный контекст самого вспоминающего, но ценностные ориентации, которые задаются глобальными национально-государственными институтами. А это, в первую очередь, ценностные установки, образы, идущие от советской идеологии и закрепившиеся в реальной жизни слова. Например, уже названия статей, очерков, глав в книгах это четко фиксирует, подталкивая к выводу о выхолощенном, опустошенном идеологией слове: «Этих дней не смолкнет слава», «Солдатская судьба», «Фронтовая семья», «Жизнь — подвиг», «Любовь и война», «Иван Фабричный. Домой только после победы», «Дело отцов продолжают сыновья» [Боевая и трудовая слава 2002, кн.1]; «Я и мое поколение», «Путь на Родину» [Корытный, 2003]; «Навечно в памяти народной», «Отцовский наказ», «По велению долга», «Сын полка», «Незабываемое», «Дорогами храбрых» [Тепляков, 1995]. Однако у этого процесса, заданного идейно-социальными практиками советской пропаганды, есть и обратная сторона, которая демонстрирует такое слово о войне как принятую и воспринятую подлинную правду жизни и памяти о тех событиях, об их роли в настоящем.

При этом в живом слове, именно как непосредственной, фактической, важной арене общения регионального журналиста, публициста и их читателя, происходит взаимодействие знаний, памяти, идущих от реальной, своей жизни, и знаний, идей, мемориальных практик, заданных официальной идеологией, политикой, СМИ. Это взаимодействие не всегда бывает негативным, антагонистическим, обязательно приводящим к порабощению самого вспоминающего, публициста-фронтовика — автора медиатекста. Зачастую оно принимается, а затем закрепляется и авторами, и читателями как возможность через заданные словесные стереотипы и клише героизировать «обыкновенных» героев и людей войны, их повседневность. Это во-первых. Во-вторых, показать «обыкновенность» тех, кто стал известным героем. В третьих, сформировать через понятное, человеческое, не всегда умное слово (А. Лосев), пространство общих, подлинно объединяющих, аксиологически значимых воспоминаний. В этом пространстве неразрывно переплетаются и героические, и позорные поступки, репрезентирующие негативную память (Р. Козеллек). Наиболее не дидактическое, но именно публицистически действенное сочетание идейно-стилистического и морально-нравственного подходов для этого нашел Ю. Корытный в «Прологе» к книге о судьбах донецких евреев: «В то время, как вершить смерть немецким фашистам помогали легионеры-украинцы известного своими злодеяниями батальона „Нахтигаль“, получившего первую практику расправы с врагами немецкой нации еще летом 1941 года в том же Львове, три других жителя Львова — Соха, Коваль и Врублевский (русский, поляк и украинец) — сумели в последние часы ликвидации гетто вытащить из него и спасти тринадцать евреев. Они провели их почти через весь город по подземному руслу реки Полтва в подвалы монастыря ордена бернардинцев, где бедняги и пробыли более года, до июля 1944 года, когда во Львов вошли советские танки. Как уж трое отважных кормили спасенных, как доставляли им воду и одежду, чтобы они не застыли в холодное время года, как помогали лекарствами и многим другим, без чего им было не выжить, одному Богу известно. Да еще им, ушедшим уже в небытие. Но факт остается фактом. Им троим посмертно было присвоено звание Праведников» [Там же: 7].

Эти тенденции усиливаются и выстраиванием образа героя войны, а также наиболее важных событий его жизни. Несмотря на социальную разницу и сильное индивидуальное начало у донецких публицистов, их тексты объединяет несколько общих моментов. Это стремление представить своих героев в близкой к житейской логике модели поведения, миропредставления, мироощущения. Они воплощают эту модель сознательно, последовательно, одновременно и на стилистическом, и на риторическом, и на этическом, и на эстетическом уровнях. Слово их текстов простое, обыденное, понятное и близкое обыкновенному человеку, тем не менее насыщено массой смыслов, идейных, будничных оттенков, родных, воспринимаемых как своё, не как клише или стереотип, а как подлинно живое, достойное уважения и признания. Эти смыслы не явные, а растворенные и пересозданные в каждом конкретном случае в знакомом и принятом образе-клише. Образ героя войны в тексте выписывается по стереотипам народной этики, морали и представлений о том, как должен жить и вести себя тот, кто стал героем. Память, разнообразные мемориальные практики, в которые она воплощается, связывают героев с повествовательными традициями, берущими свои истоки, во-первых, в русской и украинской демократической линии художественной литературы; во-вторых, в языке советской пропаганды и СМИ. Этот довольно-таки интересный идейно-смысловой синтез воплощается в особой поэтике.

Так, почти все образы героев у донецких публицистов построены по одному типу и через одно словесно-идейное воплощение: простой труженик — шахтер или металлург — честно работавший на благо Родины, который, как правило, добровольцем пошел на войну, честно и мужественно сражался, а после войны поднимал Донбасс из руин, самоотверженно трудился и скромно жил. Этим характеризуется и Григорий Алексеевич Латарцев — ветеран войны, потомственный шахтер, который живет «в приземистом домике, расположенном в рабочем поселке донецкой шахты „Лидиевка “…» [Там же: 85]; и известный в Донецкой области учитель Михаил Михайлович Машкин, который после войны воспитывал трудных детей и «не задумываясь, молча, без грубости прощал озлобленному жизнью сорванцу личный выпад в моей адрес. Был уверен, что молодой человек все-таки осознает пагубность своего недостойного поведения и станет другим» [Там же: 165–166]; и бывший танкист, участвовавший во взятии Кенигсберга, бригадир слесарей на шахте «Лидиевка» Михаил Николаевич Муренко, который и после выхода не пенсию ведет активный образ жизни: «бывает в музее истории шахты, на уроках мужества в подшефных школах, на вечерах с допризывниками, воспевая ратный подвиг воинов-победителей» [Там же: 141]. Аналогично выстроены рассказы о Героях Советского Союза, «летчиках-кировчанах — Н. П. Жердеве, П. А. Бринько, С. Ф. Машковском», которые, «совершив воздушный таран и сбив самолеты противника, удачно приземлились на поврежденных машинах, а после — продолжали воевать с ненавистным врагом» [Боевая и трудовая слава 2002, кн. 1: 48].

Основные результаты исследования. Таким образом, через привычное, стереотипное слово, воплощающее и воспоминания о войне, и то, как живет, что делает ветеран в настоящее время, происходит постепенное выстраивание единого, принципиально не дискретного жизненного пространства, в котором прошлое, воспоминания о нем и современность взаимосвязаны внутренне естественным образом: едиными морально-этическими представлениями и ценностными ориентациями людей. Война, воспоминания о ней и мирная жизнь реализуются в одной социальной сети и культурном поле. Память оказывается максимально обращенной не только к прошедшему, стремлению его сохранить и произвести границу между тем, что необходимо помнить, и тем, что надо предать культуре забвения. Память оказывается еще и максимально адресованной настоящему, как тому, что ценит простое, человечески-обыденное слово прошлого и его поколений. В этом, как ни парадоксально это может показаться, проявляется не только настоятельно постулируемая А. Ассман несвобода воспоминаний или же их полное превращение в социальные и культурные конструкты, но и попытка удержать, сохранить живую, многоликую жизнь и память о ней. Через житейское слово, насыщенное не проговариваемыми, но хорошо знакомыми, общепринятыми образами и идеями, для читателей текстов донецких публицистов происходит приобщение к памяти, ее восприятие как живого, значимого процесса, частью которого может стать любой, самый простой, рядом живущий человек, чей адрес можно и нужно указать с фактографической точностью: «Неприметный с виду домик Лапина, почетного гражданина Куйбышевского района Калужской области, стоит в тенистом саду по улице Дмитрия Донского, 27» [Тепляков 1995: 106].

Еще пример. Ю. Корытный в книге, состоящей из статей и очерков разных лет о судьбах евреев в период фашистской оккупации, через такое многоголосое слово представляет судьбу еврейской девочки, которую 14 лет растила семья белорусских крестьян, спасшая ее от полицаев и немцев. Когда он описывает уклад белорусской семьи, то акцентирует: «Валентине шел шестой годок, когда нас освободили. Стала совсем своей, меня называла мамой, Петра — отцом величала. С братьями и сестрой жили душа в душу… <…> Как ни приваживали к себе, как ни старались, чтобы она ничем не отличалась от родных детей, все равно нет, нет, да высвечивалась в ее глазах боль-тоска, та самая, которая была, когда Манька ее подхватила на шоссе. Как увижу этот ее взгляд, почувствую затаенную боль в нем, начинаю о своих детях думать, о том, как бы они, случись такое, обо мне вспоминали. <…> Да и о настоящей матери я с годами думала все чаще и чаще. Иногда думалось, что ее уже нет в живых, иначе разве не объявилась бы, иногда, что все еще ищет и не угомонится, пока не узнает всей правды» [Корытный 1998: 38, 39]. Однако тон повествования меняется, когда речь ведется от имени еврейской мамы девушки, представляющей иной социально-культурный мир и повседневность. Автор специально устраивает словесную игру, показывая разницу между укладами жизни. Белорусская мама, вспоминая свое знакомство с девочкой, говорит: «Все помню. На ней была кофтенка… Нет, не шерстяная, а из обыкновенных ниток… Цвет? Сероватый какой-то…» [Там же: 44]. И здесь же еврейская мама подхватывает: «Помню, конечно. Хорошо помню. Перед самой войной купила ей ту кофточку в нашем военторге. Действительно, она была полушерстяная. А цвета? Да, светлосерый» [Там же: 44].

Это вполне можно было бы принять за попытку индивидуализации героев, психологизма, если бы не один момент. Ю. Корытный писал этот очерк в 1957 г., когда отношение к евреям, Холокосту и тем, кто пытался в этом разобраться, помочь обычным людям, было иным, нежели сейчас. Поэтому игра оттенками слов — это попытка уловить общие человеческие ценности, которые могут существовать только через признанное многообразие мира и людей, через признание равноправности всех воспоминаний: и хороших, и плохих, и своих, и чужих. В предисловии к книге, в которой собраны истории еврейских семей Донбасса, Ю. Корытный об этом заявляет прямо: «Само название повести «Сорок лет спустя» символично. Действительно, события, рассказанные в ней, охватывают именно такой период. Герои, и те, кто начинал свою жизнь в повести зимой 1957 г., и те, кто сегодня, сорок лет спустя, продолжают жить, довершая то, что не успели сделать близкие и родные, общее свое начало берут все-таки из того страшного 22 июня 1941 г., который расколол жизнь на „до“ и „после“. Можно ли сравнить психологию сегодняшнего еврея Украины с той, что господствовала и сорок, и двадцать, и даже десять лет назад. Конечно же — нет и еще раз нет. Не скажу, что в нас, в наших сердцах и душах полностью выкорчеваны страх и неизвестность, покорность и соглашательство, одним словом — рабство, которое для большинства граждан бывшего СССР, в том числе и евреев, было единственной возможностью выжить. Но уверен, что в рабское состояние никто из нас больше не вернется» [Там же: 5].

1 Кировчане — жители Кировского района г. Донецка (Украина). 

© Шестакова Э. Г., 2015

1. Адорно Т. Что значит «проработка прошлого» // Неприкосновенный запас. 2005. № 2–3 (40– 1). URL:. http://magazines.russ.ru/nz/2005/2/ (дата обращения 17.08.2015).

2. Ассман А. Длинная тень прошлого: мемориальная культура и историческая политика / пер. с нем. Бориса Хлебникова.  М.: Нов. лит. обозр., 2014. 328 с. 

3. Боевая и трудовая слава кировчан: ист.-докум. очерки: в 2 кн. Донецк: КП Регион, 2002. 

4. Гарт Д. «Неизбежность — лишь призрак»: наднациональная этика Ханны Арендт // ЛЕХАИМ  март 2009 АДАР 5769 — 3(203). URL: http://www.lechaim.ru/ARHIV/203/gart.htm (дата обращения 17.08.2015).

5. Кёниг Х. Память о национал-социализме, Холокосте и Второй мировой войне в политическом сознании ФРГ // Неприкосновенный запас. 2005. № 2–3 (40–41). URL: http://magazines.russ.ru/nz/2005/2/ (дата обращения 17.08.2015). 

6. Корытный Ю. Е. Исповеди.  Донецк: Навигатор-Букс, 2003.  288 с.

7. Корытный Ю. Е. Сорок лет спустя: худож.-докум. повести. Донецк: Юго-Восток, 1998. 184 с.

8. Корытный Ю. Е. Эти годы грозовые: Сталино. Октябрь 1941 года — сентябрь 1943 года: правда и домыслы. Донецк: Лебедь, 1995. 65 с.

9. Куртин Ж.-Ж. Шапка Клеменса (заметки о памяти и забвении в политическом дискурсе) // Квадратура смысла: Французская школа анализа дискурса: пер. с фр. и порт.  М.: Прогресс, 2002. С. 54–94. 

10.  Лосев А. Ф. Философия имени. М.: Изд-во Моск. ун-та, 1990. 269 с.

11. Национал-эстетика и метафизическая традиция: беседа с Филиппом Лаку-Лабартом // Рыклин М. Деконструкция и деструкция: беседы с философами. М.: Логос, 2002. С. 81–99.

12. Они были первыми: ист.-докум. очерки. Донецк: Промiнь, 2011. 352 с.

13. Подорога В. Память и забвение: Т. В. Адорно и время «после Освенцима»  // Нов. лит. обозр. 2012. № 4 (116). URL: http://www.nlobooks.ru/node/2527 (дата обращения 17.08.2015).  

14. Рикёр П. Память, история, забвение. М.: Изд-во гуманитар. лит., 2004. 728 с. 

15. Соловьев А. М. Взгляд сквозь годы. Донецк: КП Регион, 2003.  248 с.

16. Тепляков Г. В. Испытание верности: докум. повести и рассказы. Донецк: Отечество, 1995. 320 с.

17. Шеррер Ю. Отношение к истории в Германии и Франции: проработка прошлого, историческая политика, политика памяти // Перспективы: фонд ист. перспективы. URL: http://www.perspektivy.info/print.php?ID=48576 (дата обращения 17.08.2015).

18. Шестакова Э. Г. Жизнь слова: диалог А. А. Потебни и А. Ф. Лосева // Вісн. Харків. нац. ун-ту ім. В. Н. Каразіна. Сер. Філологія. Вип. 61. 2011. № 936.  С. 220–228. URL:  http://www-philology.univer.kharkov.ua/nauka/e_books/visnyk_936/content/shestakova.pdf. 

19. Эпштейн А. Ханна Арендт и суд над Холокостом // Иностр. лит. 2009. № 5. URL: http://magazines.russ.ru/inostran/2009/5/ep11.html (дата обращения 17.08.2015). 

1. Adorno T. What does “study the past” [Chto znachit «prorabotka proshlogo»] // Emergency ration [Neprikosnovennyj zapas]. 2005. No. 2–3 (40–41). URL: http://magazines.russ.ru/nz/2005/2/. Date of access 08/17/2015.

2. Assman A. The long shadow of the past: memorial culture and historical politics [Dlinnaya ten’ proshlogo: memorial’naya kul’tura i istoricheskaya politika], Moscow, 2014. 328 p.

3. Military and labor glory kirovchan: hist. and docum. essays: in 2 vol. [Boevaya i trudovaya slava kirovchan: ist.-dokum. ocherki: v 2 kn.]. Donetsk, 2002.

4. Garth D. «Inevitability — a ghost»: a supranational ethics Hannah Arendt [«Neizbezhnost’ — lish’ prizrak»: nadnacional’naya ehtika Hanny Arendt] // Lech [LEKHAIM] March 2009 ADAR 5769 — 3 (203). URL: http://www.lechaim.ru/ARHIV/203/gart.htm (date of access 08/17/2015).

5. Koenig H. Memory of National Socialism, the Holocaust and the Second World War in the political consciousness of the FRG [Pamyat’ o nacional-socializme, Holokoste i Vtoroj mirovoj vojne v politicheskom soznanii FRG] // Emergency ration [Neprikosnovennyj zapas]. 2005. No. 2–3 (40–41). URL: http://magazines.russ.ru/nz/2005/2/  (date of access 17/08/2015).

6. Korytny Y. E. Confessions [Ispovedi]. Donetsk, 2003. 288 p.

7. Korytny Y. E. Forty years later: Art and documentary narrative [Sorok let spustya: hudozh.-dokum. povesti], Donetsk, 1998. 184 p.

8. Korytny Y. E. These years storm Stalin. October 1941 — September 1943. The truth and speculation [Ehti gody grozovye: Stalino. Oktyabr’1941 goda — sentyabr’ 1943 goda: pravda i domysly]. Donetsk, 1995. 65 p.

9. Curtin J.-J. Clemens Cap (Notes on memory and oblivion in political discourse) [Shapka Klemensa (zametki o pamyati i zabvenii v politicheskom diskurse)] // Area of meaning: the French school discourse analysis [Kvadratura smysla: Francuzskaya shkola analiza diskursa]. Moscow, 2002. P. 54–94.

10. Losev A. F. Philosophy name [Filosofiya imeni]. Moscow, 1990. 269 p.

11. National-aesthetic and metaphysical tradition: interview with Philip Luck-Labarthe. [Nacional-ehstetika i metafizicheskaya tradiciya: beseda s Filippom Laku-Labartom] // Ryklin M. Deconstruction and destruction: conversations with philosophers [Dekonstrukciya i destrukciya: besedy s filosofami]. Moscow, 2002. P. 81–99.

12. They were the first: Historical and documentary essays [Oni byli pervymi: ist.-dokum. ocherki]. Donetsk, 2011. 352 p.

 13. Podoroga V. Memory and oblivion. TV Adorno and the “after Auschwitz” [Pamyat’ i zabvenie. T. V. Adorno i vremya «posle Osvencima»] // New Lit. Rev. [Nov. Lit. Obozr.] . 2012. No. 4 (116). URL: http://www.nlobooks.ru/node/2527 (date of access 17/08/2015).

14. Ricoeur P. Memory, history, oblivion [Pamyat’, istoriya, zabvenie]. Moscow, 2004. 728 p.

15. Solovyov A. M. Looking through the years [Vzglyad skvoz’ gody]. Donetsk, 2003. 248 p.

16. Teplyakov G. V. The test of loyalty: docum. novels and short stories [Ispytanie vernosti: dokum. povesti i rasskazy], Donetsk, 1995. 320 p.

17. Scherrer Ju. Relation to history in Germany and France: the study of the past, historical politics, the politics of memory [Otnoshenie k istorii v Germanii i Francii: prorabotka proshlogo, istoricheskaya politika, politika pamyati] // Prospects: Fund historical perspective [Perspektivy: Fond istoricheskoj perspektivy]. URL: http://www.perspektivy.info/print.php?ID=48576 (date of access 17/08/2015).

18. Shestakova E. G. Life words: dialogue A. A. Potebni and A. F. Losev [ Zhizn’ slova: dialog A. A. Potebni i A. F. Loseva] // News Harkіv. Natsіon. Unіv. named after V. N. Karazіna [Vіsn. Harkіv. nacіon. un-tu іm. V. N. Karazіna], Ser. Fіlologіya. Vip. 61. 2011. No. 936. P. 220–228. URL: http://www-philology.univer.kharkov.ua/nauka/e_books/visnyk_936/content/shestakova.pdf.

19. Epstein A. Hannah Arendt and trial of Holocaust [Hanna Arendt i sud nad Holokostom] // Foreign Lit. [Inostr. lit.]. 2009. No. 5. URL: http://magazines.russ.ru/inostran/2009/5/ep11.html (date of access 17/08/2015).