Вторник, Январь 22Институт «Высшая школа журналистики и массовых коммуникаций» СПбГУ

ОБ ЭСТЕТИЧЕСКИХ ГРАНИЦАХ МЕДИАТЕКСТА

Поставлены проблемы определения сущности и тенденций развития эстетических границ медиатекста в новоевропейской культуре. Некорректно, невозможно разрывать при разговоре о взаимосвязи медиатекста и эстетического их целостность стратами культуры, жанрово-стилистическими, риторическими группами. Эстетическое — это не только система теоретических представлений, но и практическая сторона жизни человека, эпохи, которая реализуется в сфере «высокой» культуры и в повседневности. Эстетические границы медиатекста предлагается рассматривать как проявление смыслооформительных принципов эстетического (А. Лосев). Медиатекст стал самостоятельным репрезентантом единства чувства жизни и красоты (А. Лосев); памятником нашей эпохи, подобным произведениям искусства, религии, языку, бытовым, социальным, политическим типам, знаковым поступкам людей и общества. Собственно это единство обнаруживает эстетические границы медиатекста.

REGARDING THE AESTHETIC BOUNDARIES OF MEDIA TEXTS 

The problems of determining the nature and trends of aesthetic boundaries of media text in modern European culture. Incorrectly, it is impossible to break during a conversation on the relationship of media texts and aesthetic them integrity strata of culture, genre and stylistic, rhetorical groups. Aesthetic is not only a system of theoretical concepts, but also the practical side of life, epoch, which is implemented in the field of “high” culture and everyday life. The aesthetic boundaries proposed mediatext interpreted as a manifestation of the principles of aesthetic meaningdraw (A. Losev). Mediatexts is an independent representative sense of oneness of life and beauty (A. Losev); monument of our time, like oeuvre, religion, language, personal, social, political types, symbolic actions of people and society. Actually this unity reveals the aesthetic boundaries of mediatext.

Элеонора Георгиевна Шестакова, доктор филологических наук 

E-mail: shestakova_eleonora@mail.ru

Eleonora Georgievna Shestakova, Doctor of Philology

E-mail: shestakova_eleonora@mail.ru

Шестакова Э. Г. Об эстетических границах медиатекста // Медиалингвистика. 2017. № 3 (18). С. 7–18. URL: https://medialing.ru/ob-ehsteticheskih-granicah-mediateksta/ (дата обращения: 22.01.2019).

Shestakova E. G. Regarding the aesthetic boundaries of media texts. Media Linguistics, 2017, No. 3 (18), pp. 7–18. Available at: https://medialing.ru/ob-ehsteticheskih-granicah-mediateksta/ (accessed: 22.01.2019). (In Russian)

УДК 81; 808 
ББК 76.01; 76.006.5 
ГРНТИ 19.01.07 
КОД ВАК 10.01.10

Акту­аль­ность и поста­нов­ка про­бле­мы. Про­бле­ма при­ро­ды, сущ­но­сти и вза­и­мо­свя­зи меди­а­тек­ста с эсте­ти­че­ским и с раз­лич­ны­ми худо­же­ствен­ны­ми прак­ти­ка­ми не нова и дав­но обсуж­да­ет­ся в миро­вой гума­ни­та­ри­сти­ке. Как пра­ви­ло, вопрос об эсте­ти­че­ской, худо­же­ствен­ной функ­ци­ях, целях, цен­но­стях, нор­мах, сти­ли­сти­че­ских, рито­ри­че­ских, дис­кур­сив­ных, язы­ко­вых, рече­вых, поэ­ти­че­ских осо­бен­но­стях меди­а­тек­ста тра­ди­ци­он­но акти­ви­зи­ру­ет­ся и при этом успеш­но реша­ет­ся гума­ни­та­ри­я­ми на раз­но­об­раз­ном мате­ри­а­ле, преж­де все­го в момен­ты рез­ких, тре­бу­ю­щих осмыс­ле­ния обще­куль­тур­ных сло­мов и транс­фор­ма­ций [Мукар­жов­ский 1975; Полан 2000; Нич 2007; Уче­но­ва 1979; Солга­ник 2001; Аннен­ко­ва 2011]. Нача­ло наше­го века сде­ла­ло оче­вид­ным оче­ред­ной, обу­слов­лен­ный соци­аль­но-эко­но­ми­че­ски­ми, исто­ри­ко-куль­тур­ны­ми, тех­ни­че­ски­ми фак­то­ра­ми модер­но­го мира (Ю. Хабер­мас) всплеск инте­ре­са к спек­тру про­блем вза­и­мо­от­но­ше­ний эсте­ти­че­ско­го и меди­а­тек­ста. На это ука­зы­ва­ют М. Ю. Казак и А. А. Кры­ло­ва в ста­тье 2015 г. «Об эсте­ти­ке жур­на­лист­ско­го тек­ста» [Казак, Кры­ло­ва 2015]. Вопро­сам про­яв­ле­ния эсте­ти­че­ско­го в меди­а­тек­сте посвя­ще­на моно­гра­фия Л. Г. Кай­ды 2016 г. [Кай­да 2016]. 

Такой стой­кий, неиз­мен­но про­дук­тив­ный инте­рес к этой про­бле­ме пред­опре­де­лен при­ро­дой, целя­ми, функ­ци­я­ми и быст­рым, раз­но­на­прав­лен­ным раз­ви­ти­ем меди­а­тек­ста, кото­рый демон­стри­ру­ет кон­стант­ную бли­зость к сфе­рам худо­же­ствен­но­го и эсте­ти­че­ско­го. Эта бли­зость про­яв­ля­ет­ся по-раз­но­му: начи­ная от язы­ко­вых, рече­вых, рито­ри­че­ских, ком­по­зи­ци­он­но-сти­ле­вых свойств меди­а­тек­ста и закан­чи­вая при­су­щей ему спе­ци­фи­че­ской мимик­ри­ей под худо­же­ствен­ное про­из­ве­де­ние сло­вес­но­го, теат­раль­но­го, теле- и кине­ма­то­гра­фи­че­ско­го искусств. С одной сто­ро­ны, это помо­га­ет пони­ма­нию мно­гих суб­стан­ци­аль­ных осо­бен­но­стей меди­а­тек­ста. С дру­гой — затруд­ня­ет его иссле­до­ва­ние: меди­а­текст по отно­ше­нию к сфе­ре эсте­ти­че­ско­го посто­ян­но ока­зы­ва­ет­ся в пози­ции как бы вто­рич­но­го, зави­си­мо­го, отчуж­ден­но­го чле­на, кото­рый рас­смат­ри­ва­ет­ся в систе­ме обя­за­тель­ных допу­ще­ний, ого­во­рок, оппо­зи­ций. Появ­ле­ние, дли­тель­ное суще­ство­ва­ние этой систе­мы обу­слов­ле­но зна­чи­мы­ми для при­ро­ды, свойств меди­а­тек­ста поня­ти­я­ми «факт», «собы­тие», «доку­мен­таль­ность», «досто­вер­ность», «реаль­ность», «соци­аль­ное» и тем, что он дли­тель­ное вре­мя вос­при­ни­мал­ся как праг­ма­ти­че­ское соци­аль­ное явле­ние, при­зван­ное к инфор­ми­ро­ва­нию обще­ства. В свя­зи с этим и про­бле­ма эсте­ти­че­ских гра­ниц меди­а­тек­ста акту­а­ли­зи­ру­ет­ся отно­си­тель­но это­го издав­на и проч­но уко­ре­нен­но­го пред­став­ле­ния о допу­сти­мой, суще­ству­ю­щей, но все­гда свое­об­раз­ной и ого­ва­ри­ва­е­мой вза­и­мо­свя­зи эсте­ти­че­ско­го и меди­а­тек­ста. Отсю­да и апри­ор­ное, во мно­гом управ­ля­е­мое тра­ди­ци­ей пред­став­ле­ние об эсте­ти­че­ских гра­ни­цах меди­а­тек­ста и, сле­до­ва­тель­но, его воз­мож­но­стях, свой­ствах, направ­ле­ни­ях, зада­чах, целях раз­ви­тия. 

Одна­ко такой под­ход к про­бле­ме хотя и поз­во­ля­ет уви­деть, но не дает воз­мож­но­сти изу­чить меди­а­текст целост­но, про­ду­ци­руя его искус­ствен­ную диф­фе­рен­ци­а­цию на «высо­кую» пуб­ли­ци­сти­ку, «сере­дин­ную» сфе­ру ана­ли­ти­че­ских жан­ров, рекла­мы, PR и «низ­кую» стра­ту ново­стей, опе­ра­тив­ных репор­та­жей, мате­ри­а­лов граж­дан­ской жур­на­ли­сти­ки. Такой под­ход одно­вре­мен­но иска­жа­ет пред­став­ле­ние и о сущ­но­сти модер­но­го мира, гос­под­ству­ю­щем в нем типе созна­ния и эсте­ти­че­ских гра­ни­цах меди­а­тек­ста, обу­слов­лен­ных нор­ма­ми, пред­став­ле­ни­я­ми, ори­ен­та­ци­я­ми, ощу­ще­ни­я­ми сво­ей эпо­хи. Эсте­ти­че­ское при таком под­хо­де, подоб­но меди­а­тек­сту, обна­ру­жи­ва­ет во мно­гом искус­ствен­ную, бази­ру­ю­щу­ю­ся на кли­ши­ро­ван­ных пред­став­ле­ни­ях диф­фе­рен­ци­а­цию. Оно ока­зы­ва­ет­ся соот­не­сен­ным пре­иму­ще­ствен­но со сфе­рой высо­кой, кра­си­вой, без­упреч­ной, самой чистень­кой куль­ту­ры, по непо­нят­ным при­чи­нам исклю­ча­ю­щей сти­хий­ный чело­ве­че­ски-зем­ной инди­ви­ду­а­лизм, раз­гул чело­ве­че­ских стра­стей, т. е. пре­не­бре­га­ю­щей целост­но­стью явле­ния, как на этом неод­но­крат­но наста­и­вал А. Ф. Лосев [Лосев 1979; 1998]. Важ­но понять, что для Лосе­ва эсте­ти­че­ское — это не толь­ко систе­ма тео­ре­ти­че­ских пред­став­ле­ний и идей. Эсте­ти­че­ское — это ещё непре­мен­но прак­ти­че­ская сто­ро­на жиз­ни чело­ве­ка и эпо­хи, кото­рая реа­ли­зу­ет­ся одно­вре­мен­но и в сфе­ре «высо­кой» куль­ту­ры, и в повсе­днев­но­сти. Эсте­ти­че­ское — это осо­бен­но­сти про­яв­ле­ния и при­знан­но­го, при­ня­то­го чело­ве­ком, кол­лек­ти­вом, эпо­хой суще­ство­ва­ния «ощу­ще­ний спе­ци­фи­че­ски-соци­аль­но­го бытия», «соци­аль­но-исто­ри­че­ско­го», «соци­аль­но­го бытия» [Лосев 1979: 338]. Эти ощу­ще­ния все­гда реа­ли­зу­ют­ся в кон­крет­ных вещах, поступ­ках, поня­ти­ях, явле­ни­ях, текстах. 

В 70-х годах про­шло­го сто­ле­тия Лосе­ву важ­но было пока­зать, что соци­аль­ное и, глав­ное, повсе­днев­ное могут и долж­ны рас­смат­ри­вать­ся в каче­стве сфе­ры прак­ти­че­ской реа­ли­за­ции эсте­ти­че­ско­го в живой жиз­ни. Пони­ма­ние им эсте­ти­че­ско­го направ­ле­но на пре­одо­ле­ние сло­жив­ше­го­ся сте­рео­ти­па о сути эсте­ти­ки и эсте­ти­че­ско­го как сфе­ры исклю­чи­тель­но «высо­кой» куль­ту­ры и на вос­ста­нов­ле­ние прав эсте­ти­че­ско­го на пол­но­ту, целост­ность его про­яв­ле­ния и суще­ство­ва­ния во всех сфе­рах жиз­не­де­я­тель­но­сти. Для это­го он опе­ри­ру­ет поня­ти­ем обра­зы чув­ства кра­со­ты, кото­ры­ми могут быть и язык, и рели­гия, и искус­ство, а так­же их кон­крет­ные репре­зен­тан­ты. В этом плане идеи Лосе­ва о необ­хо­ди­мо­сти изме­не­ний взгля­дов на эсте­ти­че­ское близ­ки поис­кам совре­мен­ных гума­ни­та­ри­ев, раз­мыш­ля­ю­щих о про­бле­мах меди­а­тек­ста. Оче­вид­но, что некор­рект­но и невоз­мож­но раз­ры­вать, раз­гра­ни­чи­вать при раз­го­во­ре о вза­и­мо­свя­зи меди­а­тек­ста и эсте­ти­че­ско­го их целост­ность стра­та­ми куль­ту­ры, жан­ро­во-сти­ли­сти­че­ски­ми, рито­ри­че­ски­ми груп­па­ми. Понят­но, что такое, задан­ное тра­ди­ци­ей и сте­рео­ти­па­ми, пред­став­ле­ние и о меди­а­тек­сте, и о сфе­ре эсте­ти­че­ско­го, и об их вза­и­мо­свя­зях необ­хо­ди­мо пре­одо­ле­вать. 

Понят­но и то, что меди­а­текст как целост­ность, акту­а­ли­зи­ру­ясь отно­си­тель­но тоже целост­но пони­ма­е­мой сфе­ры эсте­ти­че­ско­го, обна­ру­жи­ва­ет необ­хо­ди­мость обо­зна­че­ния сво­их эсте­ти­че­ских гра­ниц. Они могут быть внеш­ни­ми / внут­рен­ни­ми, есте­ствен­ны­ми / искус­ствен­ны­ми, жест­ки­ми / подвиж­ны­ми; одно­знач­ны­ми / мно­го­знач­ны­ми; кон­стант­ны­ми / кон­вен­ци­о­наль­ны­ми, актив­ны­ми / пас­сив­ны­ми, задан­ны­ми / иско­мы­ми, осо­зна­ва­е­мы­ми / сте­рео­тип­ны­ми, обу­слов­лен­ны­ми тра­ди­ци­ей вос­при­я­тия / акти­ви­зи­ро­ван­ны­ми для само­опре­де­ле­ния. Это про­сле­жи­ва­ет­ся и на совре­мен­ных при­ме­рах, и на мате­ри­а­ле в его исто­ри­че­ской подвиж­но­сти; и на пуб­ли­ци­сти­ке, и на ана­ли­ти­че­ских, новост­ных, реклам­ных, PR- и осо­бен­но гибрид­ных жан­рах, жан­ро­вых раз­но­вид­но­стях реа­ли­ти-про­ек­тов. Посте­пен­ное раз­но­на­прав­лен­ное раз­ви­тие медиа-тек­ста посто­ян­но демон­стри­ру­ет невоз­мож­ность для него вый­ти из сфе­ры дей­ствия эсте­ти­че­ско­го. Более того, меди­а­текст все актив­нее и оче­вид­нее ста­но­вит­ся репре­зен­тан­том эсте­ти­че­ско­го в модер­ном мире. Это неиз­беж­но при­во­дит к необ­хо­ди­мо­сти пере­осмыс­ле­ния сущ­но­сти и функ­ций его эсте­ти­че­ских гра­ниц, кото­рые уже не могут соот­но­сить­ся с тра­ди­ци­он­ной видо­вой, жан­ро­во-сти­ли­сти­че­ской стра­ти­фи­ка­ци­ей меди­а­тек­ста. Они все вре­мя ока­зы­ва­ют­ся про­бле­ма­ти­зи­ро­ван­ны­ми, застав­ля­ю­щи­ми зада­вать два вопро­са: эсте­ти­че­ские гра­ни­цы меди­а­тек­ста семан­ти­че­ски ниве­ли­ро­ва­ны и опу­сто­ше­ны или же они пре­тер­пе­ли транс­фор­ма­ции и обна­ру­жи­ли новые воз­мож­но­сти для его раз­ви­тия? Что это зна­чит для меди­а­тек­ста: посто­ян­ные, без­гра­нич­ные воз­мож­но­сти моди­фи­ка­ций или же стрем­ле­ние к сво­им пре­де­лам, за кото­ры­ми он утра­тит свою суб­стан­ци­аль­ную сущ­ность и будет ниве­ли­ро­ван дру­ги­ми вида­ми тек­стов? Эти вопро­сы неиз­беж­но при­во­дят к про­бле­ме мето­до­ло­гии иссле­до­ва­ния меди­а­тек­ста в рам­ках медиа­линг­ви­сти­ки. 

Напри­мер, появи­лась, быст­ро закре­пи­лась и успеш­но функ­ци­о­ни­ру­ет раз­но­об­раз­ная жан­ро­во-сти­ли­сти­че­ская, образ­ная, рито­ри­че­ская диф­фе­рен­ци­а­ция ново­стей: бир­же­вые, эко­но­ми­че­ские, поли­ти­че­ские, кон­фес­си­о­наль­ные, город­ские, реги­о­наль­ные, меж­ду­на­род­ные, экс­трен­ные, кри­ми­наль­ные, хоро­шие, «голые», ново­сти шоу-биз­не­са, из жиз­ни зна­ме­ни­то­стей, сооб­ще­ния граж­дан­ских жур­на­ли­стов… Каж­до­му жан­ро­во­му вари­ан­ту при­су­щи соот­вет­ству­ю­щие фор­маль­но-содер­жа­тель­ные, образ­ные, рече­вые, дис­кур­сив­ные осо­бен­но­сти и поэ­ти­ка, что сви­де­тель­ству­ет о подвиж­но­сти, отно­си­тель­но­сти и мно­го­знач­но­сти эсте­ти­че­ских гра­ниц новост­но­го меди­а­тек­ста. Он все чаще в про­цес­се раз­ви­тия и зача­стую целе­на­прав­лен­но, актив­но стре­мит­ся най­ти и внеш­ние, и внут­рен­ние эсте­ти­че­ские гра­ни­цы, а так­же про­ве­рить воз­мож­ность их транс­фор­ма­ции, пере­хо­да, жиз­ни на как бы чужой тер­ри­то­рии. Новост­ной меди­а­текст, оста­ва­ясь в сво­их жан­ро­во-типо­вых пре­де­лах, в сво­ём раз­ви­тии одно­вре­мен­но стре­мит­ся и к доку­мен­таль­но­сти, бес­страст­но­сти, объ­ек­тив­но­сти, одно­знач­но­сти фак­та (кри­ми­наль­ные, реги­о­наль­ные ново­сти), и к потен­ци­а­лам худо­же­ствен­ной образ­но­сти, услов­но­сти, мета­фо­ры, гипер­бо­лы, иро­нии (свет­ские, «жел­тые» ново­сти). Появ­ле­ние тен­ден­ции к сери­аль­но­сти ново­стей [Камин­ская 2015] тоже обна­ру­жи­ва­ет стрем­ле­ние и воз­мож­но­сти это­го типа меди­а­тек­ста осу­ществ­лять­ся по зако­нам кино- и теле­ви­зи­он­но­го искус­ства [Нови­ко­ва 2004]. 

Такое важ­ное поня­тие, как новост­ная цен­ность, ока­зы­ва­ет­ся непо­сред­ствен­но и тес­но вза­и­мо­свя­зан­ным и с базис­ны­ми свой­ства­ми новост­но­го меди­а­тек­ста и с его эсте­ти­че­ски­ми гра­ни­ца­ми, застав­ляя их вза­и­мо­дей­ство­вать. Таким обра­зом эсте­ти­че­ское и рито­ри­че­ское новост­но­го меди­а­тек­ста обна­ру­жи­ва­ют каче­ствен­но новые воз­мож­но­сти. Диф­фе­рен­ци­а­ция новост­но­го меди­а­тек­ста пред­по­ла­га­ет изме­не­ние его рито­ри­че­ских свойств и осо­бен­но­стей, пони­ма­е­мых как «внут­ри­тек­сто­вые отно­ше­ния и соци­аль­ное функ­ци­о­ни­ро­ва­ние тек­стов как целост­ных семи­о­ти­че­ских обра­зо­ва­ний» [Лот­ман 2005: 405], что обу­слов­ли­ва­ет изме­не­ние и эсте­ти­че­ских гра­ниц. Соци­аль­ное функ­ци­о­ни­ро­ва­ние меди­а­тек­стов и эсте­ти­че­ское на тер­ри­то­рии ново­стей обра­зу­ют слож­ное вза­и­мо­дей­ствие, под­вер­гая друг дру­га про­вер­ке на воз­мож­ность и направ­ле­ния вза­и­мо­свя­зей. Меж­ду­на­род­ные, эко­но­ми­че­ские ново­сти по-ино­му выстра­и­ва­ют свои отно­ше­ния и с созда­ю­щи­ми их авто­ра­ми, и с ауди­то­ри­ей, кото­рая долж­на их вос­при­ни­мать (читать, слу­шать, смот­реть), и с дей­стви­тель­но­стью, о кото­рой они сооб­ща­ют, неже­ли «голые», скан­даль­ные, хоро­шие ново­сти или ново­сти шоу-биз­не­са. Рито­ри­че­ские, ком­му­ни­ка­тив­ные ситу­а­ции, реа­ли­зу­е­мые раз­лич­ны­ми вида­ми новост­но­го меди­а­тек­ста, пред­опре­де­ля­ют и раз­лич­ное отно­ше­ние к их эсте­ти­че­ским гра­ни­цам. Эти гра­ни­цы ока­зы­ва­ют­ся не толь­ко весь­ма подвиж­ны­ми, но и кон­вен­ци­о­наль­ны­ми, напря­жен­но иско­мы­ми для само­опре­де­ле­ния новост­но­го меди­а­тек­ста, его удач­но­го осу­ществ­ле­ния для кол­лек­тив­но­го созна­ния и даль­ней­ше­го суще­ство­ва­ния в куль­тур­ной ситу­а­ции. 

Ана­ло­гич­но ведет себя и столь рас­про­стра­нен­ный жанр кули­нар­но­го рецеп­та. Начи­ная с XIX сто­ле­тия он занял проч­ное место в газет­но-жур­наль­ной сло­вес­но­сти, а посте­пен­но обра­зо­вал само­сто­я­тель­ные раз­де­лы газет и жур­на­лов. Это жанр, точ­нее то, что спра­вед­ли­во назы­ва­ют энер­ги­ей жан­ра, в про­цес­се раз­ви­тия создал фор­мат иллю­стри­ро­ван­ных гастро­но­ми­че­ских газет, жур­на­лов, бук­ле­тов. Ко вто­рой поло­вине ХХ в. про­изо­шло его сра­ще­ние на образ­ном, рито­ри­че­ском, сти­ли­сти­че­ском, рече­вом уров­нях с жан­ра­ми меди­атра­ве­ло­га и раз­вле­ка­тель­ных шоу. Испод­воль жанр кули­нар­но­го рецеп­та транс­фор­ми­ро­вал­ся в жанр виде­об­ло­га, стра­нич­ки в соци­аль­ных сетях, реа­ли­ти-шоу, кули­нар­но­го шоу. Сту­дии шоу сти­ли­зо­ва­ны под домаш­ние кух­ни, а зача­стую явля­ют­ся реаль­ны­ми домаш­ни­ми кух­ня­ми, кух­ня­ми мод­ных ресто­ра­нов, на кото­рых дают­ся мастер-клас­сы кули­нар­но­го искус­ства и гастро­но­ми­че­ской куль­ту­ры. Это чет­ко коди­ру­ет­ся и реа­ли­зу­ет­ся в сти­ли­сти­ке и образ­но-рече­вой орга­ни­за­ции, кото­рые соот­вет­ству­ют рито­ри­че­ской, ком­му­ни­ка­тив­ной ситу­а­ци­ям. В послед­нее вре­мя раз­ви­ва­ет­ся жанр кули­нар­но­го путе­ше­ствия, кото­рое, как пра­ви­ло, обя­за­тель­но пред­по­ла­га­ет отоб­ра­же­ние в меди­а­тек­сте. Напри­мер, автор­ские про­грам­мы, мастер-клас­сы Ю. Высоц­кой на ее вил­ле в Ита­лии и в дру­гих горо­дах мира, роман-днев­ник кули­нар­но­го кри­ти­ка Ф. Метью «Сици­лия: слад­кий мёд и горь­кие лимо­ны». 

Этот жанр созда­ет про­ме­жу­точ­ную тер­ри­то­рию (Я. Мукар­жов­ский) меж­ду худо­же­ствен­ной лите­ра­ту­рой, пуб­ли­ци­сти­кой (лите­ра­тур­ной, теле-, кине­ма­то­гра­фи­че­ской), жур­на­лист­ски­ми жан­ра­ми (репор­та­жем, порт­рет­ным очер­ком, ана­ли­ти­че­ской ста­тьей, виде­об­ло­гом), реклам­ным и PR-тек­стом, жан­ра­ми реа­ли­ти. При этом эсте­ти­че­ские гра­ни­цы меди­а­тек­ста посто­ян­но про­хо­дят свое­об­раз­ную про­вер­ку: они пере­ста­ют быть апри­о­ри задан­ны­ми и ока­зы­ва­ют­ся иско­мы­ми одно­вре­мен­но в двух тра­ди­ци­он­ных направ­ле­ни­ях. Во-пер­вых, это дви­же­ние в сто­ро­ну фак­та, собы­тия, реаль­но­сти и прин­ци­пов, мето­дов, куль­тур­ных кодов, рито­ри­че­ских спо­со­бов их осу­ществ­ле­ния в кули­нар­ном меди­а­тек­сте, для кото­ро­го крайне важ­ны и объ­ек­тив­ная досто­вер­ность про­ис­хо­дя­ще­го, и ее эсте­ти­че­ское пре­об­ра­же­ние и осу­ществ­ле­ние. При­го­тов­ле­ние супа или десер­та долж­но быть нагляд­ным, реа­ли­стич­ным, доступ­ным для повто­ре­ния про­стым чело­ве­ком и в то же вре­мя реа­ли­зо­вы­вать­ся в вос­тре­бо­ван­ном, про­фес­си­о­наль­но успеш­ном медиа-тек­сте. Это во мно­гом обу­слов­ли­ва­ет, во-вто­рых, дви­же­ние кули­нар­но­го меди­а­тек­ста в сто­ро­ну худо­же­ствен­но­го нача­ла и целе­на­прав­лен­ной игры с эсте­ти­че­ски­ми гра­ни­ца­ми, в резуль­та­те чего кули­нар­ный меди­а­текст все боль­ше теат­ра­ли­зи­ру­ет­ся. Струк­тур­ная, образ­ная, сти­ли­сти­че­ская, семи­о­ти­че­ская, рече­вая орга­ни­за­ции кули­нар­но­го меди­а­тек­ста, бази­ру­ю­щи­е­ся на ком­му­ни­ка­тив­ной ситу­а­ции досто­вер­но­сти, ока­зы­ва­ют­ся зави­си­мы­ми от худо­же­ствен­но-поэ­ти­че­ских осо­бен­но­стей. 

Меди­а­текст ищет воз­мож­но­сти и направ­ле­ния для транс­фор­ма­ций эсте­ти­че­ских гра­ниц, кото­рые все чаще ока­зы­ва­ют­ся про­бле­ма­ти­зи­ро­ван­ны­ми, иско­мы­ми, а не задан­ны­ми. Эсте­ти­че­ские гра­ни­цы меди­а­тек­ста — это осо­зна­ние и ощу­ще­ние им сво­их рубе­жей, воз­мож­но­стей, потреб­но­стей и необ­хо­ди­мо­сти оста­нов­ки или пере­хо­да через эти рубе­жи, их сохра­не­ния или ниве­ли­ро­ва­ния. Это может быть в рав­ной мере чре­ва­то уни­что­же­ни­ем мас­сме­дий­ной сущ­но­сти. Как, напри­мер, в слу­чае с ана­ли­ти­че­ски­ми, худо­же­ствен­но-пуб­ли­ци­сти­че­ски­ми жан­ра­ми порт­рет совре­мен­ни­ка или репор­таж о поли­ти­че­ской жиз­ни и ее геро­ях, выро­див­ших­ся на пост­со­вет­ском про­стран­стве в PR-текст, пиар­на­ли­сти­ку, по идее А. П. Коро­чен­ско­го, а затем — в про­па­ган­ду. Эти про­цес­сы подоб­ны тем, кото­рые про­ис­хо­ди­ли в мас­сме­диа при совет­ской вла­сти [см.: Совет­ская власть… 2006; Кур­тин 2002; Кор­ми­ли­цы­на 2016]. Или же наобо­рот, поис­ки и про­вер­ки эсте­ти­че­ских гра­ниц при­во­дят к удач­ной транс­фор­ма­ции и воз­мож­но­стям раз­ви­тия на каче­ствен­но ином уровне, как это про­изо­шло с новост­ным жан­ром, пре­одо­лев­шим гра­ни­цы «чистой», «сухой» инфор­ма­тив­но­сти. К этим при­ме­рам мож­но отне­сти и появив­ши­е­ся в ХХ в. жан­ры ток-шоу, реа­ли­ти-шоу, кото­рые обна­ру­жи­ли новый потен­ци­ал для порт­рет­но­го, соци­аль­но­го, про­блем­но­го очер­ка, интер­вью, бесе­ды. В любом слу­чае эсте­ти­че­ские гра­ни­цы меди­а­тек­ста — это репре­зен­тан­ты его ста­ту­са в куль­ту­ре и сиг­на­лы тен­ден­ций, ори­ен­ти­ров его даль­ней­ше­го раз­ви­тия. Они ука­зы­ва­ют на суб­стан­ци­аль­ные, потен­ци­аль­ные, реаль­ные, ниве­ли­ро­ван­ные, пер­спек­тив­ные свой­ства, воз­мож­но­сти, функ­ции меди­а­тек­ста. 

Для лого-, лите­ра­ту­ро­цен­трич­ной куль­ту­ры меди­а­текст дол­го вре­мя и, глав­ное, есте­ствен­но нахо­дил­ся на пери­фе­рии, будучи «пасын­ком» сфе­ры худо­же­ствен­но­го и эсте­ти­че­ско­го. На сего­дня само­сто­я­тель­ность и само­цен­ность суще­ство­ва­ния меди­а­тек­ста как целост­но­го явле­ния в сфе­ре эсте­ти­че­ско­го тре­бу­ет систем­ных дока­за­тельств. На этом спра­вед­ли­во акцен­ти­ру­ют вни­ма­ние в упо­ми­нав­ших­ся рабо­тах М. Ю. Казак, А. А. Кры­ло­ва, Л. Г. Кай­да. Пони­ма­ние меди­а­тек­ста как внут­ренне раз­но­род­но­го, но целост­но­го явле­ния, подоб­но­го тек­стам худо­же­ствен­ной лите­ра­ту­ры, живо­пи­си, теат­раль­ной куль­ту­ры, спо­соб­ству­ет про­яс­не­нию сущ­но­сти его эсте­ти­че­ских гра­ниц. 

Это и состав­ля­ет цель и зада­чи ста­тьи: во-пер­вых, обо­зна­чить и обос­но­вать сущ­ность эсте­ти­че­ских гра­ниц меди­а­тек­ста как целост­но­го явле­ния, во-вто­рых, вве­сти меди­а­текст как пол­но­прав­ный, само­сто­я­тель­ный член в сфе­ру эсте­ти­че­ско­го. Для осу­ществ­ле­ния постав­лен­ной цели необ­хо­ди­мо уточ­не­ние того поня­тий­но-кате­го­ри­аль­но­го аппа­ра­та и вза­и­мо­свя­зан­но­го с ним мето­до­ло­ги­че­ско­го инстру­мен­та­рия, кото­рые исполь­зу­ют­ся для пони­ма­ния и опре­де­ле­ния не толь­ко меди­а­тек­ста, но и сфе­ры эсте­ти­ки, эсте­ти­че­ско­го. Это, во-пер­вых, поз­во­лит избе­жать глав­ной опас­но­сти, кото­рая неиз­мен­но воз­ни­ка­ет при поста­нов­ке вопро­са об эсте­ти­че­ских гра­ни­цах меди­а­тек­ста: пре­одо­леть утра­тив­шее опре­де­лен­ность тол­ко­ва­ние эсте­ти­ки и эсте­ти­че­ско­го. Во-вто­рых, про­яс­нит направ­ле­ния и прин­ци­пы иссле­до­ва­ния меди­а­тек­ста, кото­рый в раз­лич­ных сво­их про­яв­ле­ни­ях то, кажет­ся, бес­спор­но и пол­но­стью при­над­ле­жит сфе­ре эсте­ти­ки (пуб­ли­ци­сти­ка, шоу, доку­мен­таль­ные автор­ские радио- и теле­про­грам­мы, рекла­ма), то, кажет­ся, все­це­ло и несо­мнен­но про­ти­во­сто­ит ей (ново­сти, ана­ли­ти­че­ские ста­тьи на поли­ти­че­ские, соци­аль­ные, эко­но­ми­че­ские темы, репор­та­жи с места собы­тий, кри­ми­наль­ные репор­та­жи, пря­мое вклю­че­ние из «горя­чей точ­ки» или засе­да­ния сес­сии мэрии, мате­ри­а­лы граж­дан­ской жур­на­ли­сти­ки). 

Более того, появи­лось мно­же­ство типов меди­а­тек­ста, по отно­ше­нию к кото­рым вполне уме­стен вопрос: что это — меди­а­текст или жиз­нен­ная реа­лия? Здесь рито­ри­че­ское, эсте­ти­че­ское и реаль­ное, осу­ществ­ля­ю­щи­е­ся в меди­а­тек­сте, обна­ру­жи­ва­ют каче­ствен­но новые свой­ства, воз­мож­но­сти и ком­му­ни­ка­тив­ные ситу­а­ции. При­ме­ров уже доста­точ­но. Это и рекла­ма не толь­ко на упа­ков­ках това­ров, на самих това­рах, кото­рые посто­ян­но исполь­зу­ют­ся в быту и даже пище, но и на авто­мо­би­лях, обще­ствен­ном транс­пор­те, частях тела кон­крет­но­го чело­ве­ка. Это и раз­но­об­раз­ные поздрав­ле­ния, при­ве­ты, обще­ние на житей­ские темы с обык­но­вен­ным чело­ве­ком в пря­мом радио­эфи­ре. Это реа­ли­ти-шоу, кото­рое все­гда реа­ли­зу­ет­ся как жиз­не­текст [Шеста­ко­ва 2013]. Это и тек­сты новых медиа, кото­рые сре­ди про­чих нов­шеств пред­по­ла­га­ют актив­ное ком­мен­ти­ро­ва­ние, в резуль­та­те чего мас­са, как пра­ви­ло, хао­ти­зи­ро­ван­ных эмо­ций, точек зре­ния, зача­стую ано­ним­ных, выра­жен­ных и вер­баль­но и визу­аль­но, сра­щи­ва­ет­ся с про­фес­си­о­наль­ным меди­а­тек­стом. Это и тек­сты соци­аль­ных сетей, бло­ги, кото­рые могут фик­си­ро­вать в полизна­ко­вой систе­ме незна­чи­тель­ные и как бы незна­чи­мые мик­ро­со­бы­тия повсе­днев­но­сти: выбор блюд в кафе, посе­ще­ние спорт­за­ла, рас­цвет­ший на под­окон­ни­ке цве­ток, шопинг, про­рвав­шу­ю­ся кана­ли­за­цию и т. п. Это и видео­за­пи­си с ком­мен­та­ри­я­ми из част­ной жиз­ни людей, кото­рые раз­ме­ща­ют­ся в соци­аль­ных сетях и кото­рые одно­вре­мен­но ста­но­вят­ся и частью меди­а­тек­ста, и пред­ме­том реаль­ных судеб­ных дел. 

В свя­зи с этим про­бле­ма эсте­ти­че­ских гра­ниц меди­а­тек­ста мак­си­маль­но акти­ви­зи­ру­ет­ся. Ее уже прин­ци­пи­аль­но невоз­мож­но решить, нахо­дясь в рам­ках тра­ди­ци­он­но­го пред­став­ле­ния об эсте­ти­ке как «фило­соф­ской нау­ке о сущ­но­сти обще­че­ло­ве­че­ских цен­но­стей, их рож­де­нии, бытии, вос­при­я­тии и оцен­ке, о наи­бо­лее общих прин­ци­пах эсте­ти­че­ско­го осво­е­ния мира в про­цес­се любой дея­тель­но­сти чело­ве­ка, и преж­де все­го в искус­стве, о при­ро­де эсте­ти­че­ско­го и его мно­го­об­ра­зии и дей­стви­тель­но­сти и искус­стве…» [Борев, 2005: 11]. Необ­хо­ди­мы иные под­ход и мето­до­ло­гия.

Основ­ное реше­ние про­бле­мы. Боль­ше все­го сущ­но­сти меди­а­тек­ста, а так­же его совре­мен­но­му поло­же­нию и роли отве­ча­ет опре­де­ле­ние эсте­ти­ки, пред­ло­жен­ное А. А. Лосе­вым в рабо­те 1979 г. «Элли­ни­сти­че­ски-рим­ская эсте­ти­ка I–II вв. н. э.». В нача­ле раз­де­ла «Биб­лио­гра­фия» он писал: «Заме­тим, что под эсте­ти­кой мы пони­ма­ем не толь­ко систе­му тео­ре­ти­че­ских идей, но и смыс­лоофор­ми­тель­ные прин­ци­пы и отдель­ных исто­ри­че­ских геро­ев, и более или менее важ­ных собы­тий, а так­же и более или менее важ­ных исто­ри­че­ских эпох и пери­о­дов» [Лосев 1979: 396]. Смыс­лоофор­ми­тель­ные прин­ци­пы — это прак­ти­че­ская реа­ли­за­ция эсте­ти­че­ско­го в куль­ту­ре и жиз­ни обще­ства через опре­де­ля­ю­щие, зна­ко­вые для них явле­ния, собы­тия, поступ­ки. Для эсте­ти­че­ско­го важ­ны само­дав­ле­ние явле­ния, насла­жде­ние соци­у­ма от это­го само­дав­ле­ния, выра­зи­тель­ность и авто­но­мия выра­зи­тель­ных форм явле­ния, пове­де­ния, кото­рые и есть про­яв­ле­ния чисто эсте­ти­че­ской пред­мет­но­сти [Лосев 1998: 110]. Кон­цеп­ту­аль­ны­ми поня­ти­я­ми, отра­жа­ю­щи­ми смыс­лоофор­ми­тель­ные прин­ци­пы эсте­ти­че­ско­го, ока­зы­ва­ют­ся у Лосе­ва чув­ство жиз­ни, чув­ство кра­со­ты и его обра­зы, сти­хий­ность, чув­ство соци­аль­но­го бытия, соци­аль­но-исто­ри­че­ская сто­ро­на эсте­ти­ки, соци­аль­ный орга­низм и их вза­и­мо­связь с чув­ством жиз­ни и кра­со­ты. 

Чув­ство жиз­ни и кра­со­ты трак­ту­ют­ся Лосе­вым как слож­ное един­ство состав­ля­ю­щих. Они внут­ренне вза­и­мо­свя­за­ны и осу­ществ­ля­ют, пред­став­ля­ют свое един­ство в толь­ко кажу­щем­ся раз­но­род­ным, не отно­ся­щем­ся к эсте­ти­ке ряде прак­тик. Пони­ма­ние эсте­ти­ки как смыс­лоофор­ми­тель­ных прин­ци­пов поз­во­ли­ло Лосе­ву выде­лить и про­ана­ли­зи­ро­вать с пози­ции про­яв­ле­ния эсте­ти­че­ско­го как рав­но­знач­ные рим­ские трак­та­ты по рито­ри­ке, речи, сочи­не­ния по исто­рии, лите­ра­ту­ре, латин­ский язык, рели­гию, искус­ство, а так­же цирк, амфи­те­атр, рим­ские три­ум­фы, Веко­вые игры, апо­фе­оз импе­ра­то­ров. В отно­ше­нии послед­ней груп­пы он писал, что это вполне есте­ствен­ные про­яв­ле­ния эсте­ти­ки, в кото­рых «чув­ство жиз­ни и кра­со­ты ска­за­лось наи­бо­лее» [Лосев 1979: 45]. В «Эсте­ти­ке Воз­рож­де­ния» (1978) А. А. Лосев к сфе­ре эсте­ти­че­ско­го отнес быто­вые типы и обрат­ную сто­ро­ну тита­низ­ма, сде­лав одно­знач­ное заме­ча­ние по это­му пово­ду: «Веро­ят­но, най­дут­ся чита­те­ли нашей кни­ги, кото­рые будут трак­то­вать эту область как не эсте­ти­че­скую и пото­му не под­ле­жа­щую ана­ли­зу при изло­же­нии эсте­ти­ки Ренес­сан­са. Про­тив это­го, одна­ко, необ­хо­ди­мо кате­го­ри­че­ски про­те­сто­вать. Во-пер­вых, здесь было мно­го самой насто­я­щей эсте­ти­ки. Во-вто­рых, там, где не было эсте­ти­ки в пря­мом смыс­ле сло­ва, высту­па­ли чер­ты тако­го само­дав­ле­ния, тако­го насла­жде­ния от это­го само­дав­ле­ния, такой изощ­рен­ной выра­зи­тель­но­сти и такой авто­но­мии выра­зи­тель­ных форм, что всё это мож­но срав­нить толь­ко с чисто эсте­ти­че­ской пред­мет­но­стью» [Лосев 1998: 110].

Рас­суж­дая о цир­ке, гла­ди­а­тор­ских боях, тита­низ­ме, быто­вом пове­де­нии чело­ве­ка эпо­хи позд­не­го Рима, Воз­рож­де­ния, Лосев обос­но­вы­ва­ет несколь­ко важ­ных момен­тов в пони­ма­нии сущ­но­сти эсте­ти­че­ско­го, прин­ци­пов вхож­де­ния в его сфе­ру пред­ме­тов, явле­ний, а так­же прин­ци­пов их вос­при­я­тия, осу­ществ­ле­ния в этой сфе­ре. Акцент дела­ет­ся на момен­те репре­зен­та­ции и суще­ство­ва­ния ощу­ще­ний чув­ства жиз­ни и кра­со­ты. Если со ста­ту­ей, кар­ти­ной или рома­ном всё более-менее понят­но (они в силу ряда тра­ди­ци­он­ных фак­то­ров и свойств отно­сит­ся сфе­ре эсте­ти­че­ско­го), то с цир­ком, гла­ди­а­тор­ски­ми боя­ми всё слож­нее. При­чи­на здесь в том, что вос­при­ни­ма­ю­щее созна­ние не гото­во их при­знать при­над­ле­жа­щи­ми сфе­ре эсте­ти­че­ско­го. Цирк, гла­ди­а­тор­ские бои, быто­вое пове­де­ние не рас­смат­ри­ва­ют­ся как то, что спо­соб­но вызы­вать эсте­ти­че­ские пере­жи­ва­ния: они слиш­ком есть сама жизнь. Ста­туя, кар­ти­на, рас­сказ, спек­такль — это все­гда осо­бая реаль­ность, подо­бие жиз­ни, но не сама жизнь. Цирк, гла­ди­а­тор­ские бои, апо­фе­оз импе­ра­то­ров, тита­низм, быто­вое пове­де­ние чело­ве­ка Воз­рож­де­ния — это реаль­ная жизнь с реаль­ны­ми поступ­ка­ми. Она не заклю­че­на в нагляд­ный, ося­за­е­мый текст, подоб­ный тек­стам искусств, рели­гии, язы­ку. А. А. Лосев сфор­му­ли­ро­вал кон­цеп­ту­аль­ную про­бле­му, над кото­рой рабо­та­ли и Я. Мукар­жов­ский, Ж. Полан, М. Фуко, Р. Барт, Ю. М. Лот­ман: быто­вое, повсе­днев­ность и прин­ци­пы осу­ществ­ле­ния в них эсте­ти­че­ско­го. Дру­ги­ми сло­ва­ми: како­вы прин­ци­пы вклю­че­ния (и исклю­че­ния) явле­ния в сфе­ру дей­ствия эсте­ти­че­ско­го, на чем осно­ва­ны и чем опре­де­ля­ют­ся эсте­ти­че­ские гра­ни­цы, кото­рые поз­во­ля­ют явле­нию одно­вре­мен­но и оста­вать­ся собою в соци­аль­но-исто­ри­че­ской, эмпи­ри­че­ской, повсе­днев­ной реаль­но­сти (цирк, гла­ди­а­тор­ские бои, быто­вое пове­де­ние) и вой­ти, реа­ли­зо­вать­ся в сфе­ре эсте­ти­че­ско­го. 

В этом момен­те и воз­ни­ка­ет с осо­бой акту­аль­но­стью про­бле­ма эсте­ти­че­ских гра­ниц меди­а­тек­ста как явле­ния и репре­зен­тан­та соци­аль­но-исто­ри­че­ско­го бытия. С одной сто­ро­ны, меди­а­текст дав­но стал пред­ме­том заин­те­ре­со­ван­ных рас­суж­де­ний, спо­ров о его эсте­ти­че­ских воз­мож­но­стях. Но при этом меди­а­текст вос­при­ни­мал­ся и пони­мал­ся как текст, подоб­ный тек­стам архи­тек­ту­ры, живо­пи­си, спек­так­ля, рас­ска­за, т. е. как рито­ри­че­ское и семи­о­ти­че­ское един­ство. В таком гори­зон­те ожи­да­ний меди­а­текст и рас­смат­ри­вал­ся в кон­тек­сте про­бле­мы эсте­ти­че­ско­го. Об этом соб­ствен­но и шла речь выше. Одна­ко, с дру­гой сто­ро­ны, меди­а­текст, начи­ная со вто­рой поло­ви­ны ХХ сто­ле­тия и осо­бен­но интен­сив­но к рубе­жу веков стал пре­одо­ле­вать свою при­выч­ную зна­ко­вую при­ро­ду. Он все чаще и актив­нее стал при­бли­жать­ся к гра­ни­цам реаль­но­сти, пыта­ясь их ниве­ли­ро­вать и даже раз­ру­шить, о чем тоже шла речь выше. Если для ХХ в. спо­ры об эсте­ти­че­ской сущ­но­сти меди­а­тек­ста — это дис­кус­сии о том, насколь­ко новост­ной или ана­ли­ти­че­ский меди­а­текст (наи­бо­лее объ­ек­тив­ное, доку­мен­таль­ное отра­же­ние фак­тов и собы­тий жиз­ни) может рас­смат­ри­вать­ся с пози­ции эсте­ти­че­ско­го, то сей­час ситу­а­ция быст­ро и кар­ди­наль­но меня­ет­ся. Про­бле­ма уже не толь­ко в том, что меди­а­текст — это отра­же­ние, отоб­ра­же­ние дей­стви­тель­но­сти, и не толь­ко в том, что он созда­ет свою реаль­ность, но и в том, что он пред­на­ме­рен­но, созна­тель­но и серьез­но игра­ет с гра­ни­ца­ми реаль­но­стей. В этом смыс­ле меди­а­текст стал или, точ­нее, в силу сво­е­го раз­ви­тия ока­зал­ся типо­ло­ги­че­ски близ­ким или подоб­ным гла­ди­а­тор­ским боям, цир­ку и быто­во­му пове­де­нию чело­ве­ка эпо­хи Рима и Воз­рож­де­ния, о кото­рых раз­мыш­лял А. А. Лосев и о кото­рых писал Ю. М. Лот­ман: «Есть эпо­хи, когда искус­ство власт­но втор­га­ет­ся в быт, эсте­ти­зи­руя повсе­днев­ное тече­ние жиз­ни. Тако­вы были эпо­хи Воз­рож­де­ния, барок­ко, роман­тиз­ма, искус­ства нача­ла XIX в.» [Лот­ман 2005: 635]. 

Эсте­ти­ка, трак­ту­е­мая как смыс­лоофор­ми­тель­ные прин­ци­пы, дает воз­мож­ность, во-пер­вых, исполь­зо­вать такие поня­тия и под­хо­ды, кото­рые спо­соб­ны выявить целост­ность миро­вос­при­я­тия, пове­ден­че­ских уста­но­вок эпо­хи. Во-вто­рых, снять услов­ные гра­ни­цы меж­ду сфе­ра­ми быта, искус­ства, рели­гии, язы­ка, соци­аль­но­го, поли­ти­ки, исто­рии, повсе­днев­но­сти и более или менее важ­ны­ми (А. Лосев) собы­ти­я­ми, людь­ми. Такой под­ход, при­ме­нен­ный к меди­а­тек­сту, поз­во­ля­ет понять, поче­му в новей­шее вре­мя он бес­спор­но, как и рань­ше искус­ство, рели­гия, язык, при­над­ле­жит сфе­ре эсте­ти­че­ско­го. Если экс­пли­ци­ро­вать эти идеи Лосе­ва на меди­а­текст и про­бле­му его эсте­ти­че­ских гра­ниц, то полу­чим инте­рес­ные резуль­та­ты.

Понят­но, что меди­а­текст — это репре­зен­тант мас­сме­дий­но­го про­стран­ства и про­цес­са, а так­же про­яви­тель осо­бен­но­стей мас­со­вой ком­му­ни­ка­ции сво­е­го вре­ме­ни. Он обу­слов­лен доми­ни­ру­ю­щи­ми миро­воз­зрен­че­ски­ми уста­нов­ка­ми и ори­ен­та­ци­я­ми миро­вос­при­я­тия, вза­и­мо­свя­зан с ними при­чин­но-след­ствен­ны­ми отно­ше­ни­я­ми. В лого­цен­трич­ной куль­ту­ре не толь­ко эсте­ти­че­ские гра­ни­цы, но и гра­ни­цы житей­ско­го вос­при­я­тия меди­а­тек­ста опре­де­ля­лись лите­ра­тур­ной куль­ту­рой, точ­нее тем, что М. Фуко назы­ва­ет идео­ло­ги­ей, мифо­ло­ги­ей худо­же­ствен­ной лите­ра­ту­ры в ее вли­я­нии на куль­тур­ные умо­на­стро­е­ния, в том чис­ле и обы­ден­ное созна­ние повсе­днев­но­сти. Меди­а­текст (имен­но как целост­ное явле­ние) не мог быть само­сто­я­тель­ным и само­цен­ным, вызы­ва­ю­щим эсте­ти­че­ские пере­жи­ва­ния, ощу­ще­ния, поступ­ки. Он не мог в этом плане запол­нить собою соци­аль­ность и повсе­днев­ность. Его эсте­ти­че­ские гра­ни­цы были очер­че­ны и закреп­ле­ны сфе­рой инфор­ма­ци­он­ной и ути­ли­тар­но-функ­ци­о­наль­ной жиз­не­де­я­тель­но­сти, допол­ни­тель­ной, вспо­мо­га­тель­ной даже в быту. Дру­ги­ми сло­ва­ми, меди­а­текст как целост­ное явле­ние был апри­о­ри исклю­чен из сфе­ры чув­ства жиз­ни и кра­со­ты. В евро­по­цен­трич­ной куль­ту­ре дли­тель­ное вре­мя речь, как пра­ви­ло, шла о вли­я­нии худо­же­ствен­ной лите­ра­ту­ры, инди­ви­ду­аль­но-автор­ско­го язы­ка на газет­но-жур­наль­ную сло­вес­ность, но не наобо­рот. Неслу­чай­но почти все пред­ста­ви­те­ли куль­ту­ры Сереб­ря­но­го века дели­ли людей на чита­те­лей книг и газет. Это были внеш­ние, жест­кие и одно­знач­ные эсте­ти­че­ские гра­ни­цы для меди­а­тек­ста. ХХ век, мно­гое изме­нив­ший в куль­тур­ном про­стран­стве, прин­ци­пах его жиз­не­де­я­тель­но­сти, обна­ру­жил и каче­ствен­но новые эсте­ти­че­ские гра­ни­цы и воз­мож­но­сти для меди­а­тек­ста. 

Меди­а­текст, посте­пен­но и уве­рен­но став одним из опре­де­ля­ю­щих куль­тур­ных геро­ев эпо­хи ХХ — нача­ла ХХI в., занял в ней, по сути, такое же место и выпол­ня­ет такие же функ­ции, как и цирк, амфи­те­атр, Веко­вые игры, бои гла­ди­а­то­ров, трав­ля зве­рей в элли­ни­сти­че­ски-рим­ском пери­о­де куль­ту­ры. И про­бле­ма здесь не в пре­сло­ву­той, три­ви­аль­но пони­ма­е­мой зре­лищ­но­сти меди­а­тек­ста и прин­ци­пе «хле­ба и зре­лищ», а в прин­ци­пи­аль­но ином, в том, что про­яв­ля­ет­ся через приз­му эсте­ти­че­ско­го как смыс­лоофор­ми­тель­ных прин­ци­пов. В меди­а­тек­сте как в зна­ко­вых явле­ни­ях рим­ской, воз­рож­ден­че­ской куль­тур, «функ­ци­о­ни­ру­ет имен­но эсте­ти­че­ское созна­ние… …насто­я­щее „неза­ин­те­ре­со­ван­ное“ насла­жде­ние пред­ме­том, и, если хоти­те, — пря­мо по Кан­ту — под­лин­ная „фор­маль­ная целе­со­об­раз­ность без цели“…. это эсте­ти­че­ское созна­ние име­ет сво­им пред­ме­том не отъ­еди­нен­ное, изо­ли­ро­ван­ное и ней­траль­ное отвле­чен­ное бытие искус­ства, но самое жизнь» [Лосев 1979: 52].

Меди­а­текст — это тоже изна­чаль­но и неустра­ни­мо есть самоё жизнь, или он стре­мит­ся быть тако­вым в силу сво­ей при­ро­ды, свойств, функ­ций. Он изна­чаль­но, целе­на­прав­лен­но пыта­ет­ся (и доста­точ­но успеш­но) быть репре­зен­тан­том ново­ев­ро­пей­ско­го эсте­ти­че­ско­го созна­ния обык­но­вен­но­го чело­ве­ка, застав­ляя его пере­жи­вать насто­я­щее «неза­ин­те­ре­со­ван­ное» насла­жде­ние от реаль­ных собы­тий и фак­тов, улов­лен­ных и пред­став­лен­ных в медиа­со­бы­тии, медиа­об­ра­зе, медиас­ло­ве. В мас­сме­дий­ном про­стран­стве уси­лен­но раз­ви­ва­ют­ся типы, жан­ро­вые раз­но­вид­но­сти меди­а­тек­стов, в кото­рых фоку­си­ру­ет­ся и про­яв­ля­ет­ся эсте­ти­че­ское созна­ние, име­ю­щее пред­ме­том самоё жизнь

В каче­стве при­ме­ров мож­но при­ве­сти уже вспо­ми­нав­ши­е­ся жан­ро­во-сти­ли­сти­че­ские, рито­ри­че­ские раз­но­вид­но­сти ново­стей, шоу о жиз­ни «звёзд­ных» и про­стых людей, о скан­даль­ных быто­вых ситу­а­ци­ях; фено­ме­ны «реаль­но­го теле­ви­де­ния», граж­дан­ской жур­на­ли­сти­ки, бло­го­сфе­ры, в кото­рых мак­си­маль­но фоку­си­ру­ет­ся и про­яв­ля­ет­ся по зако­нам мас­сме­диа самоё жизнь. Это фик­си­ру­ет­ся образ­ной, язы­ко­вой, рече­вой, дис­кур­сив­ной, содер­жа­тель­ны­ми фор­ма­ми, в кото­рых осу­ществ­ля­ет себя меди­а­текст. Опре­де­ля­ю­щим здесь явля­ет­ся вос­про­из­ве­де­ние жиз­ни в пове­ден­че­ских, рито­ри­че­ских фор­мах самой жиз­ни. Так, в осно­ве ток-шоу и реа­ли­ти-шоу лежит мини­маль­ная житей­ская ситу­а­ция, кото­рая мак­си­маль­но мас­шта­би­ру­ет­ся и вос­со­зда­ет­ся в фор­мах, при­бли­жен­ных к фор­мам и прин­ци­пам житей­ско­го обще­ния. Соци­аль­но, поли­ти­че­ски, мораль­но-эти­че­ски зна­чи­мые собы­тия, моде­ли пове­де­ния режис­си­ру­ют­ся и реа­ли­зу­ют­ся в шоу по типу «семей­но-быто­во­го», «улич­но­го», «вагон­ных спо­ров» выяс­не­ния отно­ше­ний. Опре­де­ля­ю­щим здесь явля­ет­ся не обсуж­де­ние, реше­ние про­бле­мы, не досто­вер­ность, инфор­ма­тив­ность, фак­таж­ность, а каче­ствен­но иное: ситу­а­ция и про­цесс ком­му­ни­ка­ции, ими­ти­ру­ю­щие спон­тан­ность три­ви­аль­но, обы­ден­но пони­ма­е­мо­го и выра­жа­е­мо­го чув­ства жиз­ни и кра­со­ты. Диф­фе­рен­ци­а­ция ново­стей стре­мит­ся мак­си­маль­но охва­тить и отоб­ра­зить все сфе­ры жиз­ни и чувств чело­ве­ка. 

В резуль­та­те чего меди­а­текст, подоб­но рим­ским зре­ли­щам, «про­яв­ля­ет такую жаж­ду силь­ных ощу­ще­ний, кро­во­жад­но­го воз­буж­де­ния и вся­ко­го неистов­ства, соци­аль­но­го и зве­ри­но­го одно­вре­мен­но, что ника­ки­ми вуль­гар­но-эко­но­ми­че­ски­ми тео­ри­я­ми до этих явле­ний и не кос­нешь­ся» [Лосев 1979: 46]. Здесь сфе­ра чистой эсте­ти­ки, всё это мож­но срав­нить толь­ко с «чисто эсте­ти­че­ской пред­мет­но­стью» [Лосев 1998: 110].

На совре­мен­ный меди­а­текст, как и на рим­ские зре­ли­ща, чело­ве­ком, обще­ством отво­дит­ся или, как писал А. А. Лосев, «тра­тит­ся и колос­саль­ное вре­мя» [Лосев 1979: 46], что тоже есть пока­за­тель дей­ствия эсте­ти­ки, пони­ма­е­мой как смыс­лоофор­ми­тель­ные прин­ци­пы одно­вре­мен­но и более, и менее важ­ных поступ­ков, собы­тий, явле­ний. При­чем дела­ет­ся это доб­ро­воль­но, с насла­жде­ни­ем, с про­яв­ле­ни­ем чув­ства жиз­ни и чув­ства соци­аль­но­го бытия, кото­рые тяго­те­ют к лич­ност­ным пре­дель­ным откро­ве­ни­ям, после­до­ва­тель­но­му, доб­ро­воль­но­му уни­что­же­нию сфе­ры сокро­вен­но­го и для отдель­но­го чело­ве­ка, и для обще­ства. Всё стре­мит­ся стать ново­стью, при­об­ре­сти новост­ную цен­ность, ока­зать­ся рито­ри­че­ски состо­яв­шим­ся пред­ме­том и ситу­а­ци­ей для шоу, реаль­но­го теле­ви­де­ния и собы­ти­ем в новых медиа, соци­аль­ных сетях. Это стрем­ле­ние и спо­со­бы его вопло­ще­ния в меди­а­тек­сте при­об­ре­ли, по уже не раз упо­ми­нав­шей­ся идее Лосе­ва, такие свой­ства «само­дав­ле­ния, тако­го насла­жде­ния от это­го само­дав­ле­ния, такой изощ­рен­ной выра­зи­тель­но­сти и такой авто­но­мии выра­зи­тель­ных форм, что всё это мож­но срав­нить толь­ко с чисто эсте­ти­че­ской пред­мет­но­стью» [Лосев 1998: 110]. При­чем реа­ли­зу­ет­ся это на уже выра­бо­тан­ном, само­сто­я­тель­ном и, пожа­луй, «интер­на­ци­о­наль­ном», обще­куль­тур­ном меди­а­язы­ке, кото­рый, подоб­но латин­ско­му язы­ку в его трак­тов­ке А. А. Лосе­вым, явля­ет­ся одним из обра­зов чув­ства кра­со­ты [Лосев 1979: 411].

Дале­ко не слу­чай­но ново­ев­ро­пей­ский чело­век стре­мит­ся стать меди­а­тек­стом, начи­ная от хре­сто­ма­тий­но­го стра­ха или, наобо­рот, жела­ния попасть в ново­сти и закан­чи­вая уча­сти­ем в реа­ли­ти-про­ек­тах, ростом сете­во­го вуай­е­риз­ма. Как об этом пишет П. Вири­льо, «исто­рия демон­стри­ру­ет появ­ле­ние ново­го вида теле-виде­ния, име­ю­ще­го целью уже не раз­вле­че­ние или инфор­ми­ро­ва­ние масс теле­зри­те­лей, а втор­же­ние и выстав­ле­ние напо­каз, подоб­но ново­му осве­ще­нию, лич­но­го про­стран­ства отдель­ных людей… …страх выста­вить напо­каз повсе­днев­ную лич­ную жизнь сме­ня­ет­ся жела­ни­ем предо­ста­вить себя взгля­дам все­го мира. <…> …это спо­соб­ству­ет пре­об­ра­зо­ва­нию мест оби­та­ния в чисто медий­ную про-явлен­ность (trans-apparence) еже­се­кунд­но постав­ля­е­мых обра­зов реаль­но оби­та­е­мо­го про­стран­ства» [Вири­лио 2002: 50, 511]. Это, каза­лось бы, прин­ци­пи­аль­но новое отно­ше­ние и чело­ве­ка, и меди­а­тек­ста к реаль­но­сти, к чув­ству соци­аль­но­го, к чув­ству жиз­ни, к един­ству чув­ства жиз­ни и кра­со­ты сно­ва, раз­ви­ва­ясь, обна­ру­жи­ва­ет новые воз­мож­но­сти эсте­ти­че­ских гра­ниц меди­а­тек­ста, кото­рые по-преж­не­му обу­слов­ле­ны тра­ди­ци­он­ной про­бле­мой обра­за, образ­но­сти, рито­ри­че­ской, ком­му­ни­ка­тив­ной ситу­а­ции, пере­шед­ших в каче­ствен­но новое состо­я­ние. Это ста­рый-новый пара­докс эсте­ти­че­ских гра­ниц меди­а­тек­ста. 

Выво­ды. Как пред­став­ля­ет­ся, вза­и­мо­связь эсте­ти­че­ско­го и меди­а­тек­ста, кото­рая в послед­нее вре­мя ста­ла пред­ме­том при­сталь­но­го вни­ма­ния тео­ре­ти­ков и прак­ти­ков мас­сме­диа, мас­со­вой ком­му­ни­ка­ции, надо рас­смат­ри­вать, оттал­ки­ва­ясь от кон­цеп­ции эсте­ти­че­ско­го А. А. Лосе­ва. В ряде работ, посвя­щен­ных про­бле­мам эсте­ти­ки, Лосев отме­чал, что эсте­ти­че­ское необ­хо­ди­мо пони­мать преж­де все­го как смыс­лоофор­ми­тель­ные прин­ци­пы. Эсте­ти­че­ское как авто­но­мия выра­зи­тель­ных форм, как насла­жде­ние обще­ства, чело­ве­ка этой само­до­вле­ю­щей выра­зи­тель­но­стью отно­сит­ся не толь­ко к сфе­ре тео­рии, «высо­ко­го» искус­ства, но и к сфе­ре быта, повсе­днев­но­сти. При этом важ­но брать эсте­ти­че­ское «во всей его раз­вер­ну­той широ­те и глу­бине, пони­мая не толь­ко как абстракт­ный прин­цип, но и как бес­ко­неч­но раз­но­об­раз­ную сте­пень осу­ществ­ле­ния это­го прин­ци­па…» [Лосев 1998: 110]. Меди­а­текст дав­но отно­сит­ся к сфе­ре соци­аль­но­го и повсе­днев­но­сти, явля­ясь их свое­об­раз­ной фор­мой, через кото­рую реа­ли­зу­ет­ся эсте­ти­че­ское. В нем выра­жа­ет­ся «эсте­ти­че­ская пред­мет­ность», «эсте­ти­че­ское само­до­вле­ние» [Там же: 115] тео­рии и прак­ти­ки, соци­аль­но­го и повсе­днев­но­сти модер­но­го мира. В новей­шее вре­мя меди­а­текст стал пол­но­прав­ным, само­сто­я­тель­ным и само­цен­ным репре­зен­тан­том един­ства чув­ства жиз­ни и кра­со­ты; памят­ни­ком нашей эпо­хи, подоб­ным про­из­ве­де­ни­ям искус­ства, рели­гии, язы­ку, быто­вым, соци­аль­ным, поли­ти­че­ским типам, зна­ко­вым поступ­кам людей и обще­ства. Соб­ствен­но это един­ство обна­ру­жи­ва­ет эсте­ти­че­ские гра­ни­цы меди­а­тек­ста. Они опре­де­ля­ют­ся тем, что меди­а­текст одно­вре­мен­но есть и один из веду­щих обра­зов ново­ев­ро­пей­ско­го един­ства жиз­ни и кра­со­ты, кото­рое в нем достиг­ло одно­го из мак­си­маль­ных вопло­ще­ний, подоб­но рели­гии, язы­ку, искус­ству в клас­си­че­ской куль­ту­ре. Меди­а­текст, отно­ше­ние к нему чело­ве­ка, соци­у­ма есть и пол­но­прав­ное про­яв­ле­ние чув­ства жиз­ни, кото­рое осу­ществ­ля­ет­ся во всех сфе­рах дея­тель­но­сти. Эсте­ти­че­ские гра­ни­цы, раз­во­ра­чи­ва­ю­щи­е­ся в этом диа­па­зоне «образ жиз­ни — чув­ство жиз­ни — поступ­ки», тре­бу­ют иссле­до­ва­ния. 

© Шеста­ко­ва Э. Г., 2017

Анненкова И. В. Медиадискурс XXI века: лингвофилософский аспект языка СМИ. М.: Моск. гос. ун-т, Ф-т журн., 2011. 

Борев Ю. Эстетика. М.: Астрель, 2005. 

Вирилио, Поль. Информационная бомба: стратегия обмана. М.: Гнозис, 2002. 

Казак М. Ю., Крылова А. А. Об эстетике журналистского текста // Научные ведомости. Сер. Гуманитарные науки. 2015. № 18(215), вып. 27. С. 134–139.

Кайда Л. Г. Эстетический императив интремедиального текста: лингвофилософская концепция композиционной поэтики. М.: Флинта, Наука, 2016. 

Каминская Т. Л. Медиатекст в формате сериала // Медиалингвистика. Вып. 4. Профессиональная речевая коммуникация массмедиа. СПб.: С.-Петерб. гос. ун-т, Ин-т «Высш. шк. журн. и масс. коммуникаций», 2015. С. 166–170.

Кормилицына М. А. Конструкции «новояза» в современной прессе как сигналы денотативной расплывчатости медиатекста // Медиалингвистика. Вып. 5. Язык в координатах массмедиа: матер. I междунар. науч.-практ. конфер. СПб.: С.-Петерб. гос. ун-т, Ин-т «Высш. шк. журн. и мас. коммуникаций», 2016. С. 19–20.

Куртин Ж.-Ж. Шапка Клеменса: заметки о памяти и забвении в политическом дискурсе // Квадратура смысла. М.: Прогресс, 2002. С. 95–104.

Лосев А. Ф. Эллинистически-римская эстетика I–II вв. н. э. М.: Изд-во Моск. ун-та, 1979. 

Лосев А. Ф. Эстетика Возрождения: исторический смысл эстетики Возрождения. М.: Мысль, 1998. 

Лотман Ю. М. Об искусстве. СПб.: Искусство, 2005. 

Мукаржовский Я. Эстетическая функция, норма и ценность как социальные факторы // Труды по знаковым системам. Вып. 7. Тарту: Изд-во Тартус. ун-та, 1975. С. 243–295. (Учен. зап. Тартус. ун-та. Вып. 394).

Нич Р. Світ тексту: пост структуралізм і літературознавство. Львів: Каменяр, 2007. 

Новикова А. А. Телевидение и театр: пересечения закономерностей. М.: Эдиториал УРСС, 2004. 

Полан, Жан. Тарбские цветы или Террор в изящной словесности. СПб.: Наука, 2000. 

Советская власть и медиа: сб. статей / под ред. Х. Гюнтера, С. Хэнсген. СПб.: Академ. проект, 2006.

Солганик Г. Я. Автор как стилеобразующая категория публицистического текста // Вестн. Моск. ун-та. Сер. 10. Журналистика. 2001. № 3. С. 39–53.

Ученова В. В. Публицистика и политика. 2-е изд., доп. М.: Политиздат, 1979. 

Шестакова Э. Г. Жизнетекст личности: от профессиональной драмы к реалити-шоу // Антропология литературы: методологические аспекты проблемы: сб. науч. статей: в 3 ч. Ч. 1. Гродно: Гроднен. гос. ун-т, 2013. С. 43–53.

Annenkovа I. V. Media discourse of the XXI century [Mediadiskurs XXI veka]. Moscow, 2011.

Borev Yu. Aesthetics [Estetika]. Moscow, 2005.

Curtin J. J. Clemens Cap: notes on memory and oblivion in the political discourse [Shapka Klemensa: zametki o pamjati i zabvenii v politicheskom diskurse] // Area of meaning [Kvadratura smysla]. Moscow, 2002. P. 95–104.

Kaminska T. L. Media texts in serial format [Mediatekst v formate seriala] // Medialingvistika. Vol. Professional voice communication media [Medialingvistika. Vyp. 4. Professional’naja rechevaja kommunikatsija massmedia]. St Petersburg, 2015. P. 166–170.

Kazak M. Yu, Krylova A. A. On the aesthetics of journalistic text [Ob estetike zhurnalistskogo teksta] // Scientific Gazette. Ser. Humanities [Nauchnye vedomosti. Ser. Gumanitarnye nauki]. 2015. No. 18 (215), vol. 27. S. 134–139.

Kormilitsyna M. A. Construction of “Newspeak” in the contemporary press as signals denotative vagueness media text [Konstruktsii «novojaza» v sovremennoj presse kak signaly denotativnoj rasplyvchatosti mediateksta] // Medialingvistika. Vol. 5. Language in the coordinates of the media [Medialingvistika. Vyp. 5. Jazyk v koordinatah massmedia]. St Petersburg, 2016. P. 19–20.

Losev A. F. Hellenistic-Roman aesthetics I–II centuries [Ellinisticheski-rimskaja estetika I–II vv. n. e.]. Moscow, 1979.

Losev A. F. Renaissance aesthetics: the historical meaning of the Renaissance aesthetics [Estetika Vozrozhdenija. Istoricheskij smysl estetiki Vozrozhdenija]. Moscow, 1998.

Lotman Yu. M. On the art [Ob iskusstve]. St Petersburg, 2005.

Mukarovsky J. Aesthetic function, norm and value as social factors [Esteticheskaja funktsija, norma i tsennost’ kak sotsial’nye] // Sign Systems Studies: Sci. notes of Tartu State Univ. Press [Trudy po znakovym sistemam: Uchen. zap. Tartusk. gos. un-ta]. 1975. Is. 7, vol. 394. S. 243–295.

Nitsch R. Svit text: post structuralism i lіteraturoznavstvo [Svіt tekstu: post strukturalіzm і lіteraturoznavstvo]. Lviv, 2007.

Novikova A. A. Television and theater: the laws of the intersection [Televidenie i teatr: peresechenija zakonomernostej]. Moscow, 2004.

Polan J. Tarbskie flowers or Terror in belles-lettres [Tarbskie tsvety ili Terror v izjaschnoj slovesnosti]. St Petersburg, 2000.

Qaeda L. G. The aesthetic imperative intremedialnogo text [Esteticheskij imperativ intremedial’nogo teksta]. Moscow, 2016.

Shestakova E. G. Lifetekst personality from professional dramas to reality shows [Zhiznetekst lichnosti: ot professional’noj dramy k realiti-shou] // Anthropology literature: methodological aspects of the problem: collection of sci. articles: in 3 h. [Antropologija literatury: metodologicheskie aspekty problem: sb. nauch. statej: v 3 ch.]. Pt 1. Grodno, 2013. P. 43–53.

Solganik G. Y. Author as a trailblazing category journalistic text [Avtor kak stileobrazujuschaja kategorija publitsisticheskogo teksta] // Bul. of Moscow Univ. Ser. 10. Journalism [Vestn. Mosk. un-ta. Ser. 10. Zhurnalistika]. 2001. No. 3. P. 39–53.

The Soviet government and media [Sovetskaja vlast’ i media]. St Petersburg, 2006.

Uchenova V. V. Journalism and politics [Publitsistika i politika]. Moscow, 1979.

Virilio, Paul. The information bomb: fraud strategy [Informatsionnaja bomba: strategija obmana]. Moscow, 2002.