Воскресенье, Июль 15Институт «Высшая школа журналистики и массовых коммуникаций» СПбГУ

МЕТАФОРА КАК СПОСОБ ОСМЫСЛЕНИЯ CОВРЕМЕННОЙ ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТИ

Статья посвящена анализу метафоры как средства осмысления окружающей действительности. В рамках развивающегося интенционального подхода представляет интерес изучение метафоры как речевого свойства медиатекста в целях постижения его интегративной природы, и в частности воздействующего эффекта в медиасфере. Указанные возможности метафоры исследуются на примере метафоры бездомности в русском медиадискурсе. Она рассматривается в качестве специфической особенности реализации действия онтологического архетипа бездомье. Указанная метафора становится одним из действенных средств эмотивной оценки событий, воздействия на адресата, а также важным инструментом привлечения внимания к проблемам общества. В статье определеляются источники метафоры в рамках современной лингвокультурной ситуации, а также анализируется развитие метафорического образа в контексте лексико-грамматических и семантических характеристик лексемы бомж. Бомжевая метафора характеризуется сложностью и семантической разноплановостью в силу актуализации в процессе метафоризации разнообразных ассоциативных векторов.

METAPHOR AS A WAY OF UNDERSTANDING CONTEMPORARY REALITY 

The paper is devoted to the analysis of metaphor as a way of understanding the surrounding reality. Within the developing intentional approach the study of metaphor as a verbal property of media texts is of interest in order to comprehend its integrative nature, and in particular the influence effect in the media sphere. The metaphors are investigated on the example of the metaphor of homeless in Russian media discourse. It is regarded as specific feature of implementation of the ontological archetype of homelessness. This metaphor becomes one of the most effective means of emotive evaluation of events, the impact on the recipient, as well as an important tool for attracting attention to the problems of society. The article identifies sources of metaphor in modern linguistic and cultural situation, and also examines the development of metaphoric images in the context of lexical-grammatical and semantic characteristics of the lexeme homeless. Metaphor of homeless is characterized by complexity and semantic heterogeneity due to the actualization of a variety of associative vectors in the process of metaphorization.

Елена Викторовна Стоянова, кандидат филологических наук, профессор кафедры русского языка Шуменского университета им. Епископа Константина Преславского 

E-mail: elvikstoyanova@abv.bg

Elena Viktorovna Stoyanova, PhD (Philology), Professor at the Department of Russian language at Konstantin Preslavsky University of Shumen 

E-mail: elvikstoyanova@abv.bg

УДК 81‘42
ББК 81.2
ГРНТИ 16.21.55
КОД ВАК 10.02.19

В основе современных исследований метафоры лежит положение о метафорической природе мышления — человек воспринимает и познает мир посредством метафор (М. Блэк, Д. Дэвидсон, А. Вежбицка, Дж. Лакофф, М. Джонсон, Н. Д. Арутюнова, В. Н. Телия и др.). Этим объясняется отчасти всепроникающий характер метафоры и универсальность ее формирования посредством соединения рационального и иррационального. Однако при всем при этом в основе процесса метафоризации лежит культурный компонент, обусловливающий специфику осмысления и концептуализации мира представителями различных национально-культурных общностей. Исследователи отмечают непременную согласованность фундаментальных культурных ценностей и метафорической структуры [Лакофф, Джонсон 2004], в основе которой лежит стадиальная зависимость развития языкового сознания и культуры и теория лингвокультурной ситуации (ЛКС) [см.: Шаклеин 1997; 2012; Стоянова 2013; Кондратьева 2014]. Причем фиксируется движение метафоры в процессе онтогенеза: от неосознанной метафоричности на ранних этапах мифологического мышления, носящего синкретический характер, к высшей его форме на современном этапе, имеющей теоретико-рефлексивную специфику. Таким образом, эволюция сознания соотносима со способностью к метафоризации, которая воспринимается способом расширения в понимании окружающей нас действительности [Jaynes 1976: 50–51]. Именно на этом и базируется теория метафоры как синкретического способа представления ЛКС [Стоянова 2013: 53–61].

Синкретизм метафоры проявляется в ее умении объединять и соотносить культурные ценности и опыт нации с новой реальной действительностью, что обусловливает способность метафоры, с одной стороны, оказывать влияние на состояние лингвокультурной среды на определенном временно́м срезе, а с другой — отражать ЛКС как ступень развития сознания лингвокультурной общности. С помощью метафоры происходит сочленение во времени модели реального мира и его преломления в сознании человека с последующим вербальным отображением. 

В рамках современной гносеологии познание воспринимается как единый процесс конструирования и осознания действительного мира. Признание метафоры в качестве когнитивной единицы позволяет воспринимать ее способом осмысления окружающей реальности. На этом основании гносеологические функции метафоры включают в себя не только метафорическую концептуализацию ЛКС, но и понимание метафоры, связанное с ее воссозданием в ментальном пространстве адресата посредством ментальных преобразований развертывания образной репрезентации, на базе которой осуществляется реконструкция комплекса ассоциаций и представлений, и ее смысловое декодирование. Следовательно, в рамках когнитивной парадигмы метафора утверждается в качестве неотъемлемого механизма познавательной деятельности, инструмента постижения гипотетического, неявного и нового знания, средства его осознания, объяснения и понимания. 

Метафоричность современного медиадискурса демонстрирует осмысление современной ЛКС в терминах метафор, что облегчает, а часто и затрудняет понимание медиатекста адресатом. Целью данной статьи является квалификация возможностей метафоры бездомности как способа осмысления и представления современной ЛКС. Кроме того, в рамках развивающегося интенционального подхода (Л. Р. Дускаева, Н. А. Корнилова, К. В. Прохорова, Н. С. Цветова и др.) представляет интерес изучение метафоры как речевого свойства медиатекста в целях постижения его интегративной природы, и в частности воздействующего эффекта в медиасфере. В качестве источника эксцерпирования иллюстративного материала используются российские печатные издания и электронные ресурсы («Комсомольская правда», «Независимая газета», «Известия», «Новая газета» и др.) периода 2000–2015 гг. Анализируются медиатексты  разной тематической направленности. 

Лингвокультурное становление понятия бездомности уходит своими корнями в глубокое прошлое. ДомБездомье относятся к базовым архетипам, имеющим реализацию в различных формах бытия. Бездомье воспринимается апофатически к Дому. Проблема бездомья как душевной опустошенности, духовных поисков, юродства, отрешенности от традиционных норм жизни и принадлежности к чужому пространству находит отражение в многочисленных произведениях русской литературы.

Традиционно бездомность рассматривалась как исключительность, выступала характеризацией бедности и принадлежности к социальному дну. В ХVІІІ–ХІХ вв. в России проблема квалифицировалась как бродяжничество, которое было запрещено и преследовалось законом с суровыми наказаниями. Бродяги и скитальцы (чаще всего беглые каторжники) как преступные элементы без имени (умышленно скрывавшие или забывшие его) именовались в официальных документах презрительным словосочетанием Иван, не помнящий родства (Иван Непомнящий) — выражение обозначает человека, не помнящего и не соблюдающего традиций и обычаев предков, отрекшегося от своего имени и своего окружения.

В советский период бездомность получила новое лицо — беспризорность (т. е. социально-бытовое явление в виде полной заброшенности детей), с которой также велась борьба насильственными методами со стороны государства. Бродяжничество в сочетании с попрошайничеством и правонарушениями продолжало восприниматься как разновидность антиобщественного поведения и было уголовно наказуемо. В 70-х годах ХХ в. в русском языке с подачи милицейских протоколов появляется терминологическая аббревиатура бомж (без определенного места жительства), которая становится своеобразным акцентом ЛКС в конце ХХ — начале ХХІ в.

В рамках актуальной ЛКС в виде бомжевой метафоры получают развитие архетипические образы, формирующиеся на базе бездомья, и актуализируются традиционные представления о бздомности. Несмотря на терпимость к ней со стороны общества, нынешняя ее категоризация в виде явления бомж сохраняет негативную коннотацию. Явление определяется в качестве гетерогенного по признакам объективного или субъективного увеличения маргинальной части населения, находящейся практически вне рамок законов и норм Конституции и поддерживающей контакты с обществом по линии правоохранительных органов [подр. см.: Ермилова 2003]. Толчком к распространению указанного социального явления послужили общественно-политические и экономические перемены в России конца ХХ века, порожденные эпохой перестройки. В начале ХХІ в. наступает, по мнению СМИ, истинное Время бомжей (Независ. газета. 2001. 1 дек.). Чтобы привлечь внимание общества к этой проблеме, тема бездомности начинает подниматься в российском кинематографе, литературе, выходить на подмостки театров.

Значимость и масштаб проблемы постепенно превращают эту сферу в источник метафоризации, свидетельствуя о стремлении общества к ее осмыслению и решению. Неслучайно, как указывают исследователи, понять — это значит найти хорошую метафору, подобрать хорошо знакомый, соотносимый с сенсорными ощущениями образ для осмысления неизвестного и малопонятного в терминах известного [Jaynes 1976: 50–51]. Однако пейоративная эмотивность, культивируемая в средствах массовой информации, влияет на особенности функционирования современной метафоры. Бомж в массмедиа представляется изгоем общества, мерилом уровня жизни, символом бездомности, порогом асоциальности. В медиатекстах бомжи квалифицируются как дети подземелья (Независ. газета. 2011. 15 марта), диверсанты без определенного места жительства (Там же. 2007. 23 ноября), «романтики» подвалов, чердаков и вокзалов (Там же. 2003. 20 янв.), существа с бьющим в нос запахом помойки (Там же. 2007. 23 авг.), они относятся к категории бывших людей (Там же. 2002. 6 июня). В последнее время в разряд бомжей попадают все отверженные новой России — бездомные, безработные и больные (РИА Новости. 2007. 6 дек.).

В пространственной характеризации мира (верх — низ) бомжи противопоставляются олигархам. Например: Оказалось, два самых нелюбимых понятия у россиян сейчас — «олигарх» и «бомж»! (Комс. правда. 2004. 14 мая); Хорошо известно, что таких кричащих контрастов, как в современной России, нет ни в одной цивилизованной стране мира. Если мы считаем это нормальным, то нам же хуже. Причем всем — от безработных и бомжей до олигархов (Независ. газета. 2004. 19 окт.).

В метафоре бомжа прежде всего актуализируется сема ‘отсутствие дома’, к которой постепенно примыкают социальная и локальная характеристики. Например: В России 30 тысяч военных бомжей (Там же. 2007. 26 янв.); Потому что, извините, бомжей в погонах развелось столько, что дальше некуда (Там же. 2005. 2 дек.); Юношев, которого президент Кочарян в сердцах однажды назвал «московским бомжем», сделал в последнее время целый ряд весьма ответственных заявлений (Там же. 2003. 19 сент.). По аналогии с популярным словосочетанием новые русские фиксируется возникновение новых бомжей как именования людей, лишившихся всего относительно недавно. 

Расширение категориальных рамок позволяет включать в этот разряд и бездомных животных (хвостатые бомжи, четвероногие бомжи, псы-бомжи). Например: Хвостатые бомжи. На них уже редко кто смотрит с умилением. Родившись на улице или же попав туда, брошенные своими хозяевами, они постепенно превращаются в грозную силу, с которой уже сейчас не знают, что делать столичные власти. Зато знают сами четвероногие бомжи (Там же. 2013. 13 февр.).

Метафора бомжа, высвечивая сему нищеты, проявляется в прожиточном минимуме бомжа, в бомж-пакетах или бич-пакетах (разг. бомжовка — название еды, чаще всего вермишели, быстрого приготовления в пакетах), бомж-отелях (места обитания бомжа) и бомж-маркетах (магазины, торгующие неликвидом). Спортивный дискурс актуализирует сему бездомности в распространенных бомж-клубах и бомж-командах. Сфера туризма дополняет семантическую структуру экстремальной семой: бомж-отели (с минимумом удобств) и даже бомж-туры (клошар-туры) и бомж-туризм для любителей экзотического, экстремального отдыха. Определенная пикантность ощущается в организуемых гламурной тусовкой  бомж-вечеринках (бомж-пати, Bomzh Party, бомж-тусовки) и бомж-нарядах соответствующего стиля — бомж-стайл. Например: В Челябинске торгуют продуктами с истекшим сроком годности. Такие палатки появились в 90-х по всей стране и получили народное название бомж-маркеты. Крупные сети и мелкие магазины по дешевке сбывали сюда неликвид (ГТРК «Южный Урал». 2015. 13 мая); Бомж-тур: тюнинг сознания для мажоров (evaclub.info. 2012. 12 февр.); Незадолго до вечеринки владелец клуба Айрат Тагиров подстраховался и провел в соцсети опрос о необходимости проведения такой тусовки. «Против» высказались 44,8% опрашиваемых. А из тех, кто проголосовал «За», более половины признались, что придут на бомж-вечеринку в обычном виде. А за лучший бомж-наряд наградили бутылкой дорогого алкоголя (Челны ЛТД. 2015. 18 мая); Одесская бомж-пати — жалкое подобие модной тусовки. Сегодня они анонсировали бомж-пати в клубе «Труман» на улице Пушкинской. Организаторы просят гостей соблюсти бродяжнический дресс-код (Храбро Одесса. 2012. 23 ноября); Например, коллекция «Крысиное королевство» 21-летней Юлии Литвиновой похожа на одежду бедняков — этакий «бомж-стайл» с изрядной примесью средневекового фольклора и постмодернизма (НГС (Красноярск). 2015. 27 апр.); Хватит плодить клубы-бомжи. Но число клубов-«бомжей» в премьер-лиге может и не сократиться. В элиту активно рвется «Тосно», кочующее между Тихвином и Петербургом (Спорт день за днем. 2015. 14 мая); Сейчас придерживаюсь версии, что «Анжи» становиться чемпионом нельзя. Не может команда-бомж представлять страну в Лиге чемпионов (Невское время. 2013. 13 мая). 

В начале ХХІ в. указанная метафора переносит характеристики бомжа как изгоя общества на оказавшуюся в тяжелом положении часть интеллектуального социума, активизируя ассоциативные векторы ненужности и отверженности, формируя таким образом метафору интеллектуального бомжа. Например: В Москве прошла Всероссийская режиссерская конференция. Говорили о состоянии режиссуры на периферии, об авторском праве. Скандал первого дня — выступление Клима, который назвал себя театральным бомжом и говорил о столичных театральных олигархах (Независ. газета 2002. 16 дек.); Картина (читателей «Советского экрана». — Е. С.) по годам крутится вокруг одних и тех же процентов: «работников культуры и искусства — 4,7%», зато «учащихся школ и техникумов — 24,8%»! К этим «недоучкам» примыкают «студенты вузов», тоже почти столько же — 20, 4%. Вместе этих интеллектуальных бомжей, каковыми их видят создатели «Контекста», получается у «Советского экрана» почти половина аудитории (Там же. 2003. 10 июля); Государству мы, поэтические бомжи, не нужны, а олигархам и подавно… (Труд-7. 2007. 23 февр.).

Поиск подобия переносится и в структуру государственной власти. В медиадискурсе создается метафора политического бомжа, выдвигающая на первый план (наряду с семой бездомности) такие семы, как ‘отсутствие патриотизма’, ‘беспринципность’, ‘политическая непригодность’ и ‘паразитизм’ современных политиков. Например: Удальцов освобожден от всех занимаемых должностей в партии и находится в положении политического бомжа (Независ. газета. 2004. 28 янв.); ВЫБОРЫ-2003: У власти — партия бродячих политиков. …в России партия вне Государственной Думы — это тусовка политических бомжей (Бабр. 2003. 11 дек.); Партии создаются вокруг претендентов на власть или претендентов на пост в иерархии власти. Эти партии наиболее слабые, так как в них стекаются толпы разного рода политических неудачников, своего рода политических бомжей, готовых в любой момент перебежать куда угодно (Независ. газета. 2000. 29 июня); При участии Ильи Максакова и Георгия Ильичева Геннадий Райков: «Мы не станем парламентскими бомжами» — Зачем вы вступили в «Единую Россию»? (Известия. 2004. 13 янв.); Вот и живём, как политические бомжи: день прошел — и ладно (Аргум. и факты. 2012. 5 сент.); В службе таких граждан называют «бомжами на иномарках» — все их имущество записано на родственников и это позволяет им избежать судебных санкций (Новый регион 2. 2008. 6 мая). 

Таким образом, в медиатекстах бомж становится символом социального дна, деклассированности, нищеты, бездомности и мерилом физического и нравственного падения. Например: По рецепту «Рогов и копыт»: кто превращает средний класс в бомжей? (Аргум. и факты. 2011. 5 окт.). Сравнение как бомж сопровождается пейоративной коннотацией, а сочетание хуже бомжа становится эталоном низшего уровня социальной структуры общества — ‘хуже не может быть’. Кроме того, само слово приобретает форму ругательства и оскорбления. Например: В последнем своем бою с румыном Кристианом Хаммером британец (Тайсон Фьюри. — Е. С.) назвал соперника «бомжом» и отказался смотреть ему в глаза на процедуре взвешивания (Дело. 2015. 26 апр.). В качестве показателя метафорической значимости, как финальный аккорд в оформлении метафоры в медиатекстах, звучит выражение бомж-бомжом (Независ. газета. 2005. 3 ноября). Оно строится по продуктивной в русском языке модели образования устойчивых сочетаний компаративно-тавтологического характера, в которых реализуется максимальная степень качественной оценки (ср.: дурак дураком, тюфяк тюфяком, бревно бревном). 

Метафорическое осмысление слов бомжевать, бомжировать (вести асоциальный образ жизни), бомжовый (об образе жизни или внешнем виде людей, похожих на бомжей, а также об отдельных предметах нищенского существования), прибомжиться (остановиться у кого-то немного пожить), бомжатник (место нищенского существования), по-бомжески (нищенски, как бомж) происходит с сохранением и реализацией семантического спектра основной лексемы. Например: А вот ушедшему на покой губернатору, к примеру, Рязанской области, а также членам его семьи в случае «острой» нужды предоставляется «жилое помещение». Значит ли это, что глава региона во время исполнения своих обязанностей бомжевал, непонятно (Там же. 2010. 29 июня); Некогда самые грозные в мире Сухопутные войска превращались в форменный бомжатник (Там же. 2003. 18 апр.).

Итак, специфической особенностью действия базового архетипа бездомье на современном этапе является формирование в медиадискурсе бомжевой метафоры. Указанная метафора воспринимается в качестве способа характеризации и представления современной действительности, орудия познания и объяснения современной лингвокультурной ситуации. Она становится одним из действенных средств эмотивной оценки событий, воздействия на адресата в медиасфере, а также важным инструментом привлечения внимания к проблемам общества. В современных медиатекстах фиксируется полисемантичность лексемы бомж, отмечается движение в сторону символизации и ее включения в метрическо-эталонную систему. Бомж утверждается в качестве символа социального дна, деклассированности, нищеты, бездомности и мерила физического и нравственного падения. Бомжевая метафора характеризуется семантической разноплановостью, в силу актуализации разнообразных ассоциативных векторов в процессе метафоризации (изгой общества — интеллектуальный бомж, паразитизм — политический бомж, нищета — прожиточный минимум бомжа, отсутствие дома — военные бомжихвостатые бомжи и др.). 

© Стоянова Е. В., 2015

1. Ермилова А. В. Лица без определенного места жительства как маргинальная группа современного российского общества: автореф. дис. … канд. социол. наук. Н. Новгород, 2003. 22 с. 

2. Кондратьева О. Н. Динамика метафорических моделей в русской лингвокультуре (ХІ–ХХ вв.): дис. … д-ра филол. наук. Екатеринбург, 2014. 404 с.

3. Лакофф Дж., Джонсон М. Метафоры, которыми мы живем // Теория метафоры. М.: УРСС Эдиториал, 2004. С. 387–415. 

4. Стоянова Е. В. Метафора сквозь призму лингвокультурной ситуации. Шумен: Университетско изд-во «Епископ Константин Преславски», 2013. 276 с. 

5. Шаклеин В. М. Лингвокультурная ситуация и исследование текста. М.: О-во любителей рус. словесности, 1997. 184 с.

6. Шаклеин В. М. Лингвокультурология: традиции и инновации. М.: Флинта, 2012. 306 с. 

7. Jaynes J. The origin of consciousness in the breakdown of the bicameral mind. Boston:  Houghton Mifflin, 1976. 470 p. 

1. Ermilova А. V. Persons without a certain residence as a marginal group of modern Russian society [Litsa bez opredelennogo mesta zhitelstva kak marginalnaya gruppa sovremennogo rossiyskogo obshestva: avtoref. dis. … kand. sotsiol. nauk]. N. Novgorod, 2003. 22 p. 

2. Коndratеvа О. N. Dynamics of metaphorical models in the Russian linguistic and culture (XI–XX centuries) [Dinamika metaforicheskikh modeley v russkoy lingvokulture (ХІ–ХХ vv.)]: dis. … d-ra philol. nauk. Еkаtеrinburg, 2014. 404 p.

3. Lakoff G., Johnson M. Metaphors we live by [Metafory, kotorymi my zhivyom] // Theory of Metaphor [Teoriya metafory]. Moscow, 2004. Р. 387–415. 

4. Stoyanova Е. The metaphor through the prism of the linguistic and cultural situation [Metafora skvozy prizmu lingvokulyturnoj situatsii]. Shumen, 2013. 276 р.

5. Shaklein V. M. Linguistic and cultural situation and a study of the text [Lingvokulyturnaya situatsiya i issledovanie teksta]. Moscow, 1997. 184 р.

6. Shaklein V. M. Linguistic and cultural studies: traditions and innovations [Lingvokulturologiya: traditsii i innovatsii]. Moscow, 2012. 306 р.

7. Jaynes J. The origin of consciousness in the breakdown of the bicameral mind. Boston, 1976. 470 p.