Воскресенье, Ноябрь 17Институт «Высшая школа журналистики и массовых коммуникаций» СПбГУ

Медианарратив о войне

В статье рассматривается медианарратив о Второй мировой (Великой Отечественной) войне в контексте таких понятий, как интердискурс, нарративный сценарий (формат), тип текста. Теоретическим материалом послужили работы М. М. Бахтина и М. Н. Кожиной о полифонии и диалогичности текста; Б. А. Успенского о поэтике композиции; Ж. Женетта о стратегиях повествования; А. Нюннинга о контекстно-ориентированной нарраталогии; Дж. Пира о дискурсно-ориентированной нарратологии, а также работы современных исследователей — Л. Р. Дускаевой, В. Н. Суздальцевой, И. В. Анненковой и др. «Военные» нарративные медиаматериалы рассматриваются сквозь призму философии, нарратологии, лингвистики. В качестве объекта исследования послужили публикации Г. В. Зотова в АиФ, которые воплощают собой наиболее типичные черты медиаматериалов о войне, характерные для качественной прессы, а также ряд статей и других жанровых форм, представленных в «Росбалт», в «112 Украина», «Обозреватель», «Телеграф», «Страна.ua», Neue Zürcher Zeitung, CNN International, Gazeta Wyborcza, Polskie Radio, Do Rzeczy, TVN 24 (рассматривались медиаматериалы с 2015 по 2017 г., отражающие постепенное формирование нарративных сценариев о войне, характерных для современных российских, украинских и западноевропейских СМИ). Для исследования полифоничного медийного интердискурса о Великой Отечественной войне использовались метод дискурсивного анализа, лингвистического анализа текста, анализ текста с позиций нарратологии. Были отмечены приемы манипуляции в медиатекстах — интерпретация фактов, их идеологическое и аксиологическое фреймирование, сопряжение с «низкими» мотивами, конструирование концептуальных символов и др. Современный медиатекст о войне обладает таким качеством, как оценочность — категориальная черта текста СМИ. Отмечены общие для медиатекстов типологические особенности медианарратива — диалогичность, мультимедийность, поликодовость, антропоцентричность: тексты отражают особенности авторского мировосприятия, субъективной трактовки событий и явлений.

Media narrative about War

 The article is devoted to The Second World War (The Great Patriotic War) media interdiscourse, which is narrative, dialogical, polyphonical. The theoretical materials are the works of M. M. Bakhtin and M. N. Kozhina about polyphony and dialogicality of the text; B. A. Uspensky, poetics of composition; G. Genette on narrative strategies; A. Nünning about “context-oriented” narratology; John Pier of “discourse-oriented” narratology, as well as the works of modern researchers — L. R. Duskaeva, V. N. Suzdaltzeva, I. V. Annenkova, etc. This research is based on such terms as narrative format, text type. Some manipulative strategies of creating media discourse are also covered in this article — among them are interpretation of facts, their ideological and axiological framing, pair with low motives, a conceptual design of symbols and allegories, etc. There are also marked such common typological features of media texts as dialogicality, multimediality, creolization. They have such qualities as polycodeness, anthropocentricity, that is, the texts reflect the characteristics of the author’s worldview, interpretation of events. They are targeted not to an average citizen, but at least to a representative of particular stratum, a personality. Modern media texts about the war also have such categorical quality of media discourse as an evaluation.

Ирина Борисовна Александрова — канд. филол. наук, доц.;
irina.aleksandrova7@yandex.ru

Московский государственный университет им. М. В. Ломоносова,
Российская Федерация, 125009, Москва, Моховая ул., 9, к. 20

Irina B. Aleksandrova — PhD, Associate Professor;
irina.aleksandrova7@yandex.ru

Lomonosov Moscow State University,
9, r. 20, Mokhovaya ul., Moscow, 125009, Russian Federation

Александрова И. Б. Медианарратив о войне // Медиалингвистика, 2018. Т. 5, № 1. С. 21–33.

DOI: 10.21638/11701/spbu22.2018.102

URL: https://medialing.ru/medianarrativ-o-vojne/ (дата обращения: 17.11.2019).

Aleksandrova I. B. Media narrative about War. Media Linguistics, 2018, Vol. 5, No. 1, pp. 21–33. (In Russian)

DOI: 10.21638/11701/spbu22.2018.102

URL: https://medialing.ru/medianarrativ-o-vojne/ (accessed: 17.11.2019). 

УДК 81'42

Поста­нов­ка про­бле­мы и исто­рия вопро­са. Нар­ра­то­ло­гия — ветвь нау­ки, кото­рая появи­лась срав­ни­тель­но недав­но, после того как в 1969 г. Цве­тан Тодо­ров ввел этот тер­мин, кон­сти­ту­и­ро­вав зарож­де­ние новой, муль­ти­дис­ци­пли­нар­ной «нау­ки о повест­во­ва­нии», спо­соб­ной стать осно­вой для иссле­до­ва­ний в раз­лич­ных обла­стях. В наше вре­мя мож­но гово­рить уже о появ­ле­нии меди­а­нар­ра­то­ло­гии, кото­рая рас­смат­ри­ва­ет в каче­стве объ­ек­та иссле­до­ва­ния нар­ра­тив­ный текст СМИ, дис­курс, интер­дис­курс. Они осно­вы­ва­ют­ся на при­сут­ствии повест­во­ва­тель­ной струк­ту­ры, в кото­рой отра­же­на субъ­ек­тив­ная кар­ти­на мира авто­ра и кото­рая тер­ми­но­ло­ги­че­ски и кон­цеп­ту­аль­но может быть обо­зна­че­на как меди­а­нар­ра­тив.

Меди­а­нар­ра­тив реа­ли­зу­ет­ся на уровне как отдель­но взя­то­го тек­ста (спо­соб­но­го при­ни­мать раз­ные жан­ро­вые фор­мы), так и ряда тек­стов, объ­еди­нен­ных еди­ной темой, т. е. дис­кур­са, а так­же несколь­ких дис­кур­сов, вза­и­мо­до­пол­ня­ю­щих друг дру­га или оппо­зи­ци­он­ных друг дру­гу, — ина­че гово­ря, на уровне мак­ро­нар­ра­ции, интер­дис­кур­са. Эта тер­ми­но­ло­ги­че­ская база может быть исполь­зо­ва­на при ана­ли­зе меди­а­нар­ра­ти­ва о Вели­кой Оте­че­ствен­ной войне, кото­рый реа­ли­зу­ет­ся все­ми назван­ны­ми мак­ро­син­так­си­че­ски­ми струк­ту­ра­ми. Такая поста­нов­ка про­бле­мы помо­га­ет выявить субъ­ек­тив­ный харак­тер как тек­стов, так и интер­дис­кур­са о войне, рас­смот­реть его фило­соф­ские, нар­ра­то­ло­ги­че­ские, линг­ви­сти­че­ские осо­бен­но­сти.

Меди­а­нар­ра­тив о войне, как и дру­гие нар­ра­то­ло­ги­че­ские струк­ту­ры, иссле­ду­ет­ся в кон­тек­сте фило­со­фии, нар­ра­то­ло­гии, линг­ви­сти­ки.

Бес­спор­но, что совре­мен­ные нар­ра­тив­но орга­ни­зо­ван­ные меди­а­тек­сты диа­ло­гич­ны, так как «рас­сказ» все­гда пред­по­ла­га­ет адре­сан­та и адре­са­та, нар­ра­то­ра и нар­ра­та­то­ра. Вот поче­му одним из фило­соф­ско-линг­ви­сти­че­ских источ­ни­ков иссле­до­ва­ния ста­ли рабо­ты М. М. Бах­ти­на [Бах­тин 1972; Бах­тин 1975; Бах­тин 1979а; Бах­тин 1979б; Бах­тин 1990], сыг­рав­шие боль­шую роль в науч­но-фило­соф­ском осмыс­ле­нии кате­го­рии диа­ло­гич­но­сти. Уче­ный пола­гал: «Быть — зна­чит общать­ся диа­ло­ги­че­ски. Когда диа­лог кон­ча­ет­ся, все кон­ча­ет­ся. <…> Два голо­са — мини­мум жиз­ни, мини­мум бытия» [Бах­тин 1972: 45]; «Чужие созна­ния нель­зя созер­цать, ана­ли­зи­ро­вать, опре­де­лять как объ­ек­ты, как вещи, с ними мож­но толь­ко диа­ло­ги­че­ски общать­ся. Думать о них — зна­чит гово­рить с ними, ина­че они тот­час же пово­ра­чи­ва­ют­ся сво­ей объ­ект­ной сто­ро­ной: они замол­ка­ют, закры­ва­ют­ся и засты­ва­ют в завер­шен­ные объ­ект­ные обра­зы» [Бах­тин 1979а: 55]. Диа­ло­гич­ность, поли­фо­ния, как бытий­ная, так и рече­вая, — корен­ное свой­ство жиз­ни: «Акту­аль­ный смысл при­над­ле­жит не одно­му (оди­но­ко­му) смыс­лу, а толь­ко двум встре­тив­шим­ся и сопри­кос­нув­шим­ся смыс­лам. Не может быть „смыс­ла в себе“ — он суще­ству­ет толь­ко для дру­го­го смыс­ла, то есть суще­ству­ет толь­ко вме­сте с ним» [Бах­тин 1979б: 350]. Образ мира скла­ды­ва­ет­ся из мно­же­ства «нес­ли­ян­ных голо­сов», всту­па­ю­щих меж­ду собой в диа­лог-спор. Этот спор рож­да­ет исти­ну, кото­рая фор­му­ли­ру­ет­ся каж­дым участ­ни­ком диа­ло­га по-сво­е­му. Таким обра­зом, диа­лог, по Бах­ти­ну, пред­по­ла­га­ет нали­чие ряда отно­си­тель­но само­сто­я­тель­ных выска­зы­ва­ний, объ­еди­нен­ных одной темой, про­стран­ством и вре­ме­нем, понят­ных бла­го­да­ря обще­му жиз­нен­но­му опы­ту собе­сед­ни­ков.

В каче­стве фило­соф­ской базы для ана­ли­за меди­а­нар­ра­ти­ва инте­рес­на и тео­рия Ж.-Ф. Лио­та­ра о «зака­те мета­нар­ра­ций», сфор­му­ли­ро­ван­ная в рабо­те «Состо­я­ние пост­мо­дер­на: доклад о зна­нии»: «Соци­аль­ная праг­ма­ти­ка не обла­да­ет „про­сто­той“ науч­ной праг­ма­ти­ки. Это чуди­ще, обра­зо­ван­ное насло­е­ни­ем сетей гете­ро­морф­ных клас­сов выска­зы­ва­ний (дено­та­тив­ных, пре­скрип­тив­ных, пер­фор­ма­тив­ных, тех­ни­че­ских, оце­ноч­ных и т. д.). Нет ника­ких осно­ва­ний счи­тать, что мож­но опре­де­лить мета­пре­скрип­ции, общие для всех язы­ко­вых игр, и что один обнов­ля­е­мый кон­сен­сус (тот, что в опре­де­лен­ные момен­ты гла­вен­ству­ет в науч­ном сооб­ще­стве) может охва­тить сово­куп­ность мета­пре­скрип­ций, упо­ря­до­чи­ва­ю­щих сово­куп­ность выска­зы­ва­ний, цир­ку­ли­ру­ю­щих в обще­стве. Сего­дняш­ний закат леги­ти­ми­ру­ю­щих рас­ска­зов: как тра­ди­ци­он­ных, так и „модер­нист­ских“ (эман­си­па­ция чело­ве­че­ства, ста­нов­ле­ние Идеи), — свя­зан как раз с отка­зом от этой веры» [Лио­тар 1998]. Лио­тар посту­ли­ру­ет идею плю­ра­ли­стич­но­сти бытия: если нет мета­нар­ра­ций, т. е. еди­ных, при­ни­ма­е­мых всем чело­ве­че­ством «исто­рий», объ­яс­ня­ю­щих бытие, то един­ствен­но вер­ным ста­но­вит­ся тезис о суще­ство­ва­нии мно­гих «рас­ска­зов», в кото­рых отра­жа­ет­ся инди­ви­ду­аль­ное пред­став­ле­ние авто­ра о жиз­ни, его кар­ти­на мира. Эта идея была раз­ви­та Ж.-М. Шеф­фе­ром [Schaeffer 2009; Schaeffer, Vultur 2005], кото­рый раз­гра­ни­чи­вал поня­тия «фик­ци­о­наль­ность» (то есть «вымы­сел» как тако­вой, в отли­чие от реаль­но­го тече­ния собы­тий) и «нар­ра­тив» (т. е. исто­рию о жиз­ни с соб­ствен­ной интер­пре­та­ци­ей про­ис­хо­дя­ще­го).

Эти базо­вые фило­соф­ские уста­нов­ки могут быть при­ме­не­ны к совре­мен­но­му меди­а­нар­ра­ти­ву, пони­ма­е­мо­му в широ­ком смыс­ле как «рас­ска­зы­ва­ние исто­рий» (storytelling) о жиз­ни. Поня­тие «меди­а­нар­ра­тив» может объ­еди­нять собой тек­сты (жан­ро­вые струк­ту­ры) и дис­кур­сы раз­ных уров­ней, осно­ван­ные на идее автор­ско­го, субъ­ек­тив­но­го повест­во­ва­ния о бытии.

В кон­тек­сте нар­ра­то­ло­гии тео­ре­ти­че­ской базой иссле­до­ва­ния послу­жи­ли:

  1. гипо­те­зы Шло­мит Рим­мон-Кенан (Shlomith Rimmon-Kenan) о кон­стант­ной диа­ло­гич­но­сти тек­ста, о необ­хо­ди­мо­сти учи­ты­вать чита­тель­ские воз­мож­но­сти про­чте­ния нар­ра­ции, т. е. деко­ди­ро­ва­ния инфор­ма­ции, зало­жен­ной в тек­сте и в дру­гих фор­мах про­яв­ле­ния куль­ту­ры, напри­мер в скульп­ту­ре, в музы­ке и в циф­ро­вых медиа: «несколь­ко спе­ци­фи­че­ских “клас­си­че­ских“ нар­ра­то­ло­ги­че­ских кате­го­рий… теперь, как пра­ви­ло, рас­смат­ри­ва­ют­ся не как “чер­ты“ или “свой­ства“ нар­ра­тив­ных тек­стов, а как под­ра­зу­ме­ва­е­мые воз­мож­но­сти чте­ния, инфор­ми­ру­ю­щие о вза­и­мо­дей­ствии меж­ду чита­те­лем и тек­стом… меж­ду идео­ло­ги­ей коди­ро­ва­ния в плане куль­ту­ры и сов­ме­сти­мым или устой­чи­вым деко­ди­ро­ва­ни­ем со сто­ро­ны чита­те­ля» [Rimmon-Kenan 2002: 145]. Пер­спек­тив­ным для изу­че­ния меди­а­нар­ра­ти­ва пред­став­ля­ет­ся ее тер­мин транс­ме­ди­аль­ная нар­ра­то­ло­гия, изу­ча­ю­щая нар­ра­ции, при­сут­ству­ю­щие в раз­ных видах твор­че­ско­го бытия чело­ве­ка, в том чис­ле и в жур­на­ли­сти­ке (дру­гое назва­ние — интер­ме­ди­аль­ная нар­ра­то­ло­гия);
  2. тео­рии Дэви­да Хёр­ма­на (David Herman), кото­рые пред­став­ля­ют когни­ти­вист­ское направ­ле­ние в нар­ра­то­ло­гии (одна из его работ, в част­но­сти, так и назы­ва­ет­ся — «Когни­тив­ная нар­ра­то­ло­гия» [Herman 2013]. Уче­ный ука­зы­ва­ет на поли­дис­ци­пли­нар­ный харак­тер совре­мен­ной нар­ра­то­ло­гии, под­чер­ки­вая ее связь с линг­ви­сти­че­ски­ми иссле­до­ва­ни­я­ми: «Когни­тив­ная нар­ра­то­ло­гия охва­ты­ва­ет мно­же­ство мето­дов ана­ли­за и раз­но­об­раз­ных повест­во­ва­тель­ных кор­пу­сов. Соот­вет­ству­ю­щие кор­пу­сы вклю­ча­ют в себя выду­ман­ные и невы­ду­ман­ные печат­ные нар­ра­ти­вы; ком­пью­тер­но-опо­сре­до­ван­ные нар­ра­ти­вы, такие как гипер­тек­сто­вые сочи­не­ния, создан­ные по элек­трон­ной почте рома­ны, а так­же бло­ги; комик­сы и гра­фи­че­ские рома­ны; кине­ма­то­гра­фи­че­ские нар­ра­ти­вы; повест­во­ва­ния как вза­и­мо­дей­ствие лицом к лицу и дру­гие при­ме­ры тек­стов повест­во­ва­тель­но­го типа… Меж­ду тем тео­ре­ти­ки, изу­ча­ю­щие реле­вант­ные для созна­ния аспек­ты повест­во­ва­тель­ных прак­тик, при­вле­ка­ют опи­са­тель­ные и объ­яс­ни­тель­ные инстру­мен­ты из раз­лич­ных обла­стей — в част­но­сти, из-за меж­дис­ци­пли­нар­но­го харак­те­ра иссле­до­ва­ний в обла­сти созна­ния и моз­га. Исход­ные дис­ци­пли­ны, поми­мо нар­ра­то­ло­гии, вклю­ча­ют в себя линг­ви­сти­ку, инфор­ма­ти­ку, фило­со­фию, пси­хо­ло­гию и дру­гие сфе­ры» [Herman 2013];
  3. гипо­те­зы Джо­на Пира (John Pier), отра­жа­ю­щие идеи нар­ра­то­ло­ги­че­ско­го иссле­до­ва­ния, в осно­ве кото­ро­го лежит дис­курс-ана­лиз: «Нар­ра­то­ло­гия, заду­ман­ная в соот­вет­ствии с посту­ла­та­ми, целя­ми и мето­до­ло­ги­я­ми дис­курс-ана­ли­за… обес­пе­чи­ва­ет общую кон­цеп­ту­аль­ную осно­ву для дис­кур­са, в рам­ках кото­рой мож­но обра­щать­ся к мно­го­об­раз­ным аспек­там нар­ра­ти­ва во всех его фор­мах» [Пир 2013];
  4. рабо­ты уче­ных, раз­ра­ба­ты­ва­ю­щих прин­ци­пы кон­текст­но-ори­ен­ти­ро­ван­ной, или меж­ро­до­вой, нар­ра­то­ло­гии: уче­ные иссле­ду­ют нар­ра­тив­ные осо­бен­но­сти дра­мы (Брай­ан Ричард­сон, Анс­гар Нюн­нинг, Рой Зоммер), лири­че­ской поэ­зии (Эва Мюл­лер-Цет­тель­ман); изу­ча­ют чер­ты нар­ра­ти­ва в меди­цин­ских доку­мен­тах Сред­не­ве­ко­вья и Ново­го вре­ме­ни (Ирма Таа­вит­сай­нен) [подр. см. Current trends… 2011].

Эти иссле­до­ва­ния поз­во­ля­ют утвер­ждать, что важ­ней­шая совре­мен­ная тен­ден­ция в нар­ра­то­ло­гии состо­ит в соче­та­нии когни­ти­вист­ско­го, дис­кур­сив­но-ана­ли­ти­че­ско­го и транс­ме­ди­аль­но­го под­хо­дов.

На линг­ви­сти­че­ском уровне осно­вой иссле­до­ва­ния ста­ли рабо­ты о диа­ло­гич­но­сти речи М. Н. Кожи­ной [Кожи­на 1986; Кожи­на 1999] и Л. Р. Дус­ка­е­вой [Дус­ка­е­ва 2012], идея Г. Я. Солга­ни­ка о субъ­ек­тив­ной модаль­но­сти как об обще­язы­ко­вой кате­го­рии [Солга­ник 2010: 4], И. В. Аннен­ко­вой о рито­ри­че­ской осно­ве медиа­дис­кур­са [Аннен­ко­ва 2011], В. Н. Суз­даль­це­вой о язы­ко­вых спо­со­бах кон­стру­и­ро­ва­ния обра­за вла­сти, о рече­вых при­е­мах мани­пу­ля­ции в СМИ [Суз­даль­це­ва 2017].

Эти иссле­до­ва­ния поз­во­ли­ли:

  • про­ана­ли­зи­ро­вать поли­фо­нич­ный интер­дис­курс о Вели­кой Оте­че­ствен­ной войне как спо­соб миро­вос­при­я­тия (т. е. дать харак­те­ри­сти­ку мак­ро­нар­ра­ции о войне, име­ю­щую интер­дис­кур­сив­ный харак­тер), вид дис­кур­са (нар­ра­тив­ный фор­мат, нар­ра­тив­ный сце­на­рий в СМИ) и сред­ство для уси­ле­ния экс­прес­сив­но­сти меди­а­тек­ста и медиа­дис­кур­са (media storytelling как сред­ство уси­ле­ния аттрак­тив­но­сти тек­ста для чита­те­ля);
  • дать общую харак­те­ри­сти­ку основ­ных нар­ра­тив­ных медиасце­на­ри­ев о Вели­кой Оте­че­ствен­ной войне, харак­тер­ных для жур­на­ли­сти­ки Запад­ной Евро­пы и США, Укра­и­ны, Рос­сии, отме­тив при этом основ­ные при­е­мы мани­пу­ля­ции в меди­а­нар­ра­ти­вах о войне (интер­пре­та­ция фак­тов, кон­стру­и­ро­ва­ние идео­ло­ги­че­ски и куль­ту­ро­ло­ги­че­ски обу­слов­лен­но­го кон­цеп­та вой­ны; исполь­зо­ва­ние идео­ло­гем и куль­ту­рем Вели­кой Оте­че­ствен­ной вой­ны, харак­те­ри­зу­ю­щих раз­лич­ное пред­став­ле­ние о войне, сло­жив­ше­е­ся к 2017 г. у наро­дов Запад­ной Евро­пы, США, Укра­и­ны, с одной сто­ро­ны, и Рос­сии — с дру­гой).

Опи­са­ние мето­ди­ки иссле­до­ва­ния. Во вре­мя иссле­до­ва­ния исполь­зо­вал­ся дескрип­тив­но-сопо­ста­ви­тель­ный метод, осно­ван­ный на выбо­роч­ном ана­ли­зе линг­ви­сти­че­ских явле­ний, отно­ся­щих­ся к сфе­ре иссле­до­ва­ния. Иссле­до­ва­ние про­во­ди­лось на осно­ве соб­ствен­но нар­ра­то­ло­ги­че­ско­го ана­ли­за, а так­же дис­кур­сив­но­го ана­ли­за и линг­ви­сти­че­ско­го ана­ли­за тек­ста.

Ана­лиз мате­ри­а­ла. Ана­лиз медиа­ма­те­ри­а­лов пока­зал, что в насто­я­щее вре­мя суще­ству­ют три груп­пы пуб­ли­ка­ций, кото­рые вклю­ча­ют­ся в интер­дис­курс о Вели­кой Оте­че­ствен­ной войне (а точ­нее — о Вто­рой миро­вой войне). Рос­сий­ский дис­курс, если гово­рить о мате­ри­а­лах каче­ствен­ных медиа, осно­вы­ва­ет­ся на куль­ту­ре­ме (тер­мин И. В. Еро­фе­е­вой [Еро­фе­е­ва 2017: 117]) про­ти­во­есте­ствен­но­сти вой­ны как тако­вой. Эта куль­ту­ре­ма опо­сре­ду­ет­ся всем наци­о­наль­ным аксио­ло­ги­че­ским опы­том рус­ско­го наро­да, она запе­чат­ле­на в посло­ви­цах и пого­вор­ках (Вся­кая вой­на от супо­ста­та, не от Бога), лето­пис­ных пре­да­ни­ях (леген­ды об обрах, древ­ля­нах и др.). Без­услов­но, отра­же­на она и в клас­си­че­ской рус­ской лите­ра­ту­ре. В романе «Вой­на и мир» Л. Н. Тол­стой пишет: «…нача­лась вой­на, то есть совер­ши­лось про­тив­ное чело­ве­че­ско­му разу­му и всей чело­ве­че­ской при­ро­де собы­тие». Но осво­бо­ди­тель­ная оте­че­ствен­ная вой­на полу­ча­ет свое оправ­да­ние: «Всем наро­дом нава­лить­ся хотят…». «Скры­тая теп­ло­та пат­ри­о­тиз­ма» — вот то, что ста­но­вит­ся реша­ю­щим фак­то­ром в побе­де над вра­гом, кото­рый вторг­ся в твое Оте­че­ство, при­шел, что­бы отдать на пору­га­ние Роди­ну-мать, отторг ребен­ка от мате­ри и отца, лишил его семьи.

Эта идея пре­ва­ли­ру­ет в совре­мен­ных рос­сий­ских мас­сме­диа. Она вопло­ща­ет­ся при помо­щи раз­ных «исто­рий», кото­рые как моза­и­ка соби­ра­ют­ся воеди­но в меди­а­нар­ра­ти­ве о войне. Тако­вы, к при­ме­ру, пуб­ли­ка­ции Геор­гия Зото­ва, жур­на­ли­ста АиФ, — авто­ра, «воен­ные» ста­тьи кото­ро­го наи­бо­лее пол­но отра­жа­ют вос­при­я­тие вой­ны, харак­тер­ное для каче­ствен­ной рос­сий­ской прес­сы: Тай­на “Лебен­сбор­на“. Куда делись 50 000 детей, укра­ден­ных эсэсов­ца­ми в СССР от 19 сент. 2012 г.; Из выве­зен­ных наци­ста­ми на „пере­вос­пи­та­ние„ детей домой вер­ну­лись три про­цен­та от 3 окт. 2012 г.; «Я был на “фаб­ри­ке убийц“ Гимм­ле­ра». Вос­по­ми­на­ния мил­ли­о­не­ра из Гам­бур­га от 17 апр. 2013 г.; Пепел, кровь и молит­ва. Репор­таж из быв­ше­го конц­ла­ге­ря СС Май­да­не­ка от 4 мая 2017 г. и др.

Мы уже рас­смат­ри­ва­ли ранее поли­фо­нич­ный нар­ра­тив Зото­ва о Лебен­сборне [Алек­сан­дро­ва 2016]. Вот поче­му в этой ста­тье объ­ек­том иссле­до­ва­ния стал дру­гой текст жур­на­ли­ста — о Май­да­не­ке (Г. Зотов. Пепел, кровь и молит­ва. Репор­таж из быв­ше­го конц­ла­ге­ря СС Май­да­не­ка // АиФ. 4 мая 2017 г.), в част­но­сти, мор­фо­ло­ги­че­ские, син­так­си­че­ские и соб­ствен­но нар­ра­тив­ные осо­бен­но­сти.

Жур­на­лист соче­та­ет в сво­ем мате­ри­а­ле гла­го­лы раз­но­го вида и вре­ме­ни:

  • про­шед­ше­го импер­фект­но­го, повто­ря­ю­ще­го­ся: Сюда заво­ди­ли по 50 чело­век яко­бы в баню — выда­ва­ли мыло, про­си­ли акку­рат­но скла­ды­вать одеж­ду. Жерт­вы вхо­ди­ли в цемент­ную душе­вую, дверь бло­ки­ро­ва­лась, и из отвер­стий на потол­ке стру­ил­ся газ; Людей застав­ля­ли ложить­ся во рвы друг на дру­га, «сло­ем», а затем уби­ва­ли выстре­лом в заты­лок. Оно вос­со­зда­ет типич­ную кар­ти­ну жиз­ни в Май­да­не­ке, помо­га­ет авто­ру пока­зать буд­нич­ность еже­днев­но совер­ша­е­мых страш­ных пре­ступ­ле­ний про­тив жиз­ни и чело­ве­ка. Мор­фо­ло­ги­че­ское сред­ство выра­же­ния это­го вида про­шед­ше­го вре­ме­ни — гла­гол несо­вер­шен­но­го вида; 
  • про­шед­ше­го пер­фект­но­го, т. е. выра­жа­ю­ще­го зна­че­ние резуль­та­та или состо­я­ния, свя­зан­но­го с насто­я­щим вре­ме­нем: Выш­ки над лаге­рем потем­не­ли от вре­ме­ни, дере­во ста­ло уголь­но-чёр­ным. С этой целью исполь­зу­ют­ся и при­ча­стия: Печи кре­ма­то­рия закоп­че­ны огнём, их невоз­мож­но очи­стить от впи­тав­ших­ся в металл остан­ков сотен тысяч людей. Не слу­чай­но вто­рая часть фра­зы пред­став­ля­ет собой без­лич­ное пред­ло­же­ние со ска­зу­е­мым — кате­го­ри­ей состо­я­ния, кото­рое ярко пере­да­ет лич­ные ощу­ще­ния рас­сказ­чи­ка, вво­дит в текст субъ­ек­тив­ную модаль­ность;
  • про­шед­ше­го «лето­пис­но­го», фак­то­гра­фи­че­ско­го, при помо­щи кото­ро­го автор сооб­ща­ет об ито­гах собы­тий недав­не­го про­шло­го (исполь­зу­ют­ся гла­го­лы совер­шен­но­го вида аорист­но­го типа или несо­вер­шен­но­го вида про­шед­ше­го про­дол­жен­но­го, для выра­же­ния кото­ро­го авто­ру тре­бу­ют­ся обсто­я­тель­ствен­ные кон­кре­ти­за­то­ры — в нашем при­ме­ре это суще­стви­тель­ное неде­лю): 3 нояб­ря 1943 г. в рам­ках так назы­ва­е­мой «Опе­ра­ции “Эрн­те­фест” (празд­ник сбо­ра уро­жая) эсэсов­цы рас­стре­ля­ли в Май­да­не­ке 18 400 евре­ев, вклю­чая мно­гих граж­дан СССР… 611 чело­век потом неде­лю сор­ти­ро­ва­ли иму­ще­ство каз­нён­ных, в том чис­ле эту самую обувь. Сор­ти­ров­щи­ков тоже уни­что­жи­ли — муж­чин рас­стре­ля­ли, жен­щин отпра­ви­ли в газо­вую каме­ру. Такой под­черк­ну­то-бес­страст­ный стиль рас­ска­за — мощ­ный при­ем воз­дей­ствия на нар­ра­та­то­ра, так как в этом слу­чае содер­жа­ние фак­та, кон­тра­сти­руя с ней­траль­ным тоном нар­ра­то­ра, рельеф­но высве­чи­ва­ет­ся, и для чита­те­ля ста­но­вит­ся оче­вид­ной чудо­вищ­ность дея­тель­но­сти гит­ле­ров­цев в «лаге­ре смер­ти»;
  • насто­я­ще­го «репор­таж­но­го»: Зотов стре­мит­ся пере­не­сти чита­те­ля на место собы­тий, побу­дить чита­те­ля пере­жить те же чув­ства, что и сам автор: Гото­вясь слу­жить мес­су в память о заму­чен­ных в Май­да­не­ке поля­ках, ксён­дз сте­лет ска­терть на под­го­тов­лен­ный стол, доста­ёт Биб­лию и све­чи. Под­рост­кам здесь явно неин­те­рес­но — они шутят, улы­ба­ют­ся, выхо­дят поку­рить. Так посте­пен­но вво­дит­ся тема отсут­ствия исто­ри­че­ской памя­ти у моло­до­го поко­ле­ния Поль­ши.

Про­ана­ли­зи­ру­ем дру­гой фраг­мент: …попа­да­ешь в барак, довер­ху наби­тый ста­рой, полу­ис­тлев­шей обу­вью. Я дол­го рас­смат­ри­ваю её… ряда­ми горят лам­поч­ки, оку­тан­ные шара­ми из колю­чей про­во­ло­ки. Про­иг­ры­ва­ет­ся ауди­о­за­пись — на поль­ском, рус­ском, идиш люди про­сят Бога сохра­нить им жизнь. В этом отрыв­ке соче­та­ют­ся лич­ные гла­го­лы 1, 2 и 3‑го лица, при­чем кате­го­рия лица выпол­ня­ет раз­ные функ­ции: гла­гол попа­да­ешь помо­га­ет авто­ру диа­ло­ги­зи­ро­вать повест­во­ва­ние, вклю­чая чита­те­ля в свои дей­ствия; гла­гол рас­смат­ри­ваю вновь вво­дит автор­ское, субъ­ек­тив­ное нача­ло, пере­да­ет точ­ку зре­ния жур­на­ли­ста; фор­ма сред­не­воз­врат­но­го зало­га про­иг­ры­ва­ет­ся спо­соб­ству­ет уси­ле­нию ней­траль­ной тональ­но­сти, обез­ли­чен­но­сти про­ис­хо­дя­ще­го — а далее идет лич­ный гла­гол про­сят, в кон­тек­сте фра­зы при­об­ре­та­ю­щий зна­че­ние при­зы­ва ко все­об­ще­му веч­но­му миру.

Наря­ду с мор­фо­ло­ги­че­ской поли­фо­нич­но­стью при­сут­ству­ет и мно­го­го­ло­сие син­так­си­че­ское. Зотов чере­ду­ет «ска­зо­вую» речь от пер­во­го лица с кос­вен­ной речью в тре­тьем лице (см. преды­ду­щий при­мер), моно­ло­ги­че­скую — с диа­ло­ги­че­ской: Сотруд­ник музея сооб­ща­ет: в лаге­ре погиб­ло 80 000 чело­век. «Как это? — удив­ля­юсь я. — Ведь на Нюрн­берг­ском про­цес­се фигу­ри­ро­ва­ла циф­ра в 300 000, треть из них — поля­ки». Ока­зы­ва­ет­ся, после 1991 г. чис­ло жертв посто­ян­но сни­жа­ют — спер­ва поста­но­ви­ли, что в Май­да­не­ке заму­чи­ли 200 000 людей, недав­но и вовсе «ско­сти­ли» до 80 000: дескать, точ­нее пере­счи­та­ли. Поли­фо­ния ста­но­вит­ся при­е­мом воз­дей­ствия на адре­са­та, помо­гая адре­сан­ту наи­бо­лее ярко пред­ста­вить идею исто­ри­че­ской памя­ти как усло­вия аксио­ло­ги­че­ско­го бытия обще­ства. Осо­бен­но отчет­ли­во лейт­мо­тив авто­ра зву­чит в том слу­чае, когда он вво­дит при­ем пря­мо­го диа­ло­га авто­ра-путе­ше­ствен­ни­ка и участ­ни­ков собы­тий — школь­ни­ков из Люб­ли­на: «Вы зна­е­те, кто осво­бо­дил этот лагерь?» — спра­ши­ваю я. Сре­ди моло­дых поля­ков заме­ша­тель­ство. «Англи­чане?» — неуве­рен­но гово­рит свет­ло­во­ло­сая девоч­ка. «Нет, аме­ри­кан­цы! — пере­би­ва­ет её худо­ща­вый паре­нёк. — Кажет­ся, тут был десант!» — «Рус­ские», — тихо про­из­но­сит свя­щен­ник. Школь­ни­ки пора­же­ны: новость для них слов­но гром сре­ди ясно­го неба. Зотов соче­та­ет раз­ные типы речи — моно­ло­ги­че­скую, но при этом насы­щен­ную мар­ке­ра­ми субъ­ек­тив­ной модаль­но­сти (в текст вво­дят­ся обсто­я­тель­ствен­ные кон­кре­ти­за­то­ры, части­цы, эмо­ци­о­наль­ные пунк­ту­а­ци­он­ные зна­ки и пр.), и диа­ло­ги­че­скую. Он исполь­зу­ет при­ем диа­ло­ги­за­ции, для того что­бы сде­лать текст дра­ма­тич­нее и, повто­рим, вве­сти мно­го­го­ло­сие раз­ных типов, кото­рое отли­ча­ет все его ста­тьи.

Этот прин­цип поли­фо­нич­но­сти харак­те­ри­зу­ет и типо­ло­гию нар­ра­тив­ных стра­те­гий, исполь­зо­ван­ных в ста­тье. В мате­ри­а­ле от 4 мая 2017 г. зву­чит голос авто­ра, вос­про­из­во­дя­ще­го собы­тия 40‑х годов XX в., — это диеге­ти­че­ский (Ж. Женетт) уро­вень повест­во­ва­ния, т. е. сооб­ще­ние из исто­рии Май­да­не­ка. Поми­мо это­го чита­тель слы­шит и голос авто­ра — участ­ни­ка путе­ше­ствия по лаге­рю; школь­ни­ков из Люб­ли­на, свя­щен­ни­ка — участ­ни­ков экс­кур­сии; девуш­ки и юно­ши — посе­ти­те­лей музея; экс­кур­со­во­да. Эти голо­са помо­га­ют пере­дать нар­ра­цию путе­ше­ствия авто­ра по «лаге­рю смер­ти», что пред­став­ля­ет­ся вто­рым, интра­ди­еге­ти­че­ским, уров­нем нар­ра­ции, рож­да­ю­щим «рас­сказ о рас­ска­зе». И нако­нец, еще один, мета­ди­еге­ти­че­ский, уро­вень — это обоб­ще­ние, сде­лан­ное авто­ром — жур­на­ли­стом-ана­ли­ти­ком, кото­рый стре­мит­ся напом­нить о страш­ных днях вой­ны, о необ­хо­ди­мо­сти не забы­вать свое про­шлое, знать свою недав­нюю исто­рию. К это­му уров­ню при­над­ле­жат и точ­ки зре­ния вир­ту­аль­ных собе­сед­ни­ков авто­ра — глав­но­го редак­то­ра интер­нет-пор­та­ла Strajk Мачея Виш­нев­ско­го, кор­ре­спон­ден­та Бол­гар­ско­го наци­о­наль­но­го радио в Вар­ша­ве Боя­на Ста­ни­слав­ско­го, быв­ше­го заклю­чен­но­го Май­да­не­ка Алек­сандра Пет­ро­ва, попав­ше­го в конц­ла­герь шести­лет­ним маль­чи­ком, и, нако­нец, поль­ских вла­стей, кото­рые, как пишет в рас­смат­ри­ва­е­мой ста­тье Г. В. Зотов, на офи­ци­аль­ном уровне оскорб­ля­ют память сол­дат, ценой сво­ей жиз­ни оста­но­вив­ших печи конц­ла­ге­ря Май­да­нек… Поли­фо­нич­ность это­го тек­ста осно­ва­на на оппо­зи­ции голо­сов жур­на­ли­ста и тех, кто раз­де­ля­ет его точ­ку зре­ния, с одной сто­ро­ны, и «поль­ских вла­стей» — с дру­гой. Выстра­и­вая поли­фо­нию по прин­ци­пу кон­тра­ста, жур­на­лист уси­ли­ва­ет выра­зи­тель­ную силу это­го тек­ста, его дис­кур­сив­ную состав­ля­ю­щую. Появ­ля­ет­ся целая систе­ма фока­ли­за­ций (точек зре­ния на собы­тия), кото­рая дела­ет текст не одно­мер­ным, линей­ным, а сте­рео­ско­пич­ным, объ­ем­ным.

В наше вре­мя куль­ту­ре­ма сохра­не­ния исто­ри­че­ской памя­ти, осво­бо­ди­тель­ной оте­че­ствен­ной вой­ны при­об­ре­ла мощ­ное идео­ло­ги­че­ское зву­ча­ние, а идея побе­ды в войне за осво­бож­де­ние сво­е­го Оте­че­ства вос­при­ни­ма­ет­ся как идео­ло­ге­ма. Не слу­чай­но такое зна­че­ние при­об­ре­ли репор­та­жи с пара­да Побе­ды, осве­ще­ние народ­но­го мар­ша «Бес­смерт­ный полк»: рос­сий­ские СМИ — Пер­вый канал, теле­ка­на­лы «Рос­сия», «Куль­ту­ра», «Рос­сия-24» и др. — под­чер­ки­ва­ют огром­ное зна­че­ние памя­ти о погиб­ших род­ных, отдав­ших жизнь за осво­бож­де­ние Роди­ны от фашист­ской агрес­сии (рам­ки ста­тьи не поз­во­ля­ют нам про­ана­ли­зи­ро­вать эти медиа­ма­те­ри­а­лы так же подроб­но, как пуб­ли­ка­ции Г. В. Зото­ва). То, что кон­цепт вой­ны свя­зан с кон­цеп­том семьи, не слу­чай­но: семья — самое доро­гое, род­ное, что есть у каж­до­го чело­ве­ка. Вот пото­му-то и появ­ля­ет­ся Роди­на-мать, Оте­че­ство. Идея семей­но­го осмыс­ле­ния подви­га род­ствен­ни­ков, сра­жав­ших­ся в годы Вели­кой Оте­че­ствен­ной вой­ны за осво­бож­де­ние наро­да от пора­бо­ще­ния захват­чи­ка­ми, при­об­ре­ла в совре­мен­ном рос­сий­ском обще­стве ста­тус «духов­ной скре­пы». «Скры­тая теп­ло­та пат­ри­о­тиз­ма» ста­ла вдруг явной, дала воз­мож­ность ощу­тить свою собор­ность (и это еще одна куль­ту­ре­ма — един­ства нации, поте­рян­но­го в годы пере­строй­ки и в пост­пе­ре­стро­еч­ное вре­мя).

Одна­ко и рос­сий­ский дис­курс о войне, если рас­смат­ри­вать его объ­ек­тив­но, нель­зя назвать одно­мер­ным. Суще­ству­ют и дру­гие точ­ки зре­ния на роль воен­ных собы­тий в совре­мен­ной исто­рии. Так, нель­зя не ска­зать о пози­ции Ста­ни­сла­ва Бел­ков­ско­го, полит­тех­но­ло­га и пуб­ли­ци­ста, дирек­то­ра Инсти­ту­та наци­о­наль­ной стра­те­гии, кото­рый пола­га­ет, что «в РФ на сме­ну идео­ло­гии при­шло тира­жи­ро­ва­ние мифов о про­шлом… Кремль во мно­гом оправ­ды­ва­ет через Ста­ли­на сего­дняш­ний авто­ри­та­ризм и исполь­зу­ет побе­ду в Вели­кой Оте­че­ствен­ной войне как дока­за­тель­ство соб­ствен­ной леги­тим­но­сти — а это так или ина­че свя­за­но с име­нем и дея­тель­но­стью Ста­ли­на» (Рос­сий­ская про­па­ган­да при­над­ле­жит мёрт­вым // Рос­балт. 26.08.2017). Но эта пози­ция вво­дит­ся в интер­вью с жур­на­ли­стом, кото­рый, в свою оче­редь, осто­рож­но пред­став­ля­ет посред­ством вопро­са свою точ­ку зре­ния на совре­мен­ные мифы, в том чис­ле и миф о войне: Сей­час ска­жу кра­моль­ную вещь. Может быть, про­па­ган­да — это в какой-то сте­пе­ни бла­го? Может, она и в самом деле цемен­ти­ру­ет обще­ство — все эти рас­хо­жие мифы о слав­ном про­шлом, луб­ки, скре­пы и тому подоб­ное… Осо­бен­ность рос­сий­ско­го «воен­но­го» дис­кур­са в том, что он диа­ло­ги­чен, а не авто­ри­та­рен.

Анти­те­за этой груп­пе мате­ри­а­лов СМИ — укра­ин­ские пуб­ли­ка­ции, в кото­рых память о Вели­кой Оте­че­ствен­ной войне пред­став­ле­на в кон­тек­сте общей «деком­му­ни­за­ции» стра­ны, она выкор­че­вы­ва­ет­ся все­ми спо­со­ба­ми и сред­ства­ми (см. пуб­ли­ка­ции: «112 Укра­и­на» (За лен­точ­ку будут сажать; В Одес­се демон­ти­ро­ва­ли памят­ный камень мар­ша­лу Жуко­ву), «Обо­зре­ва­тель» («Горюй­те, воз­ла­гай­те цве­ты»: Ава­ков раз­ре­шил укра­ин­цам отме­тить 9 Мая; В Раде пред­ло­жи­ли отучить Укра­и­ну празд­но­вать 9 Мая), «Страна.ua» (В Харь­ко­ве ван­да­лы осквер­ни­ли брат­скую моги­лу — в тре­тий раз за пол­го­да и др.). Исполь­зуя при­ем мифо­ло­ги­за­ции сим­во­лов и дат, укра­ин­ские медиа под­чер­ки­ва­ют при­над­леж­ность сво­ей стра­ны к Евро­пе. Так, в кон­тек­сте укра­ин­ской анти­рос­сий­ской меди­а­кам­па­нии про­ти­во­по­став­ля­ют­ся такие сим­во­лы отно­ше­ния к исто­рии, как геор­ги­ев­ская лен­точ­ка (напом­ним, что ее в каче­стве зна­ка памя­ти о подви­ге наших дедов и отцов в Вели­кой Оте­че­ствен­ной войне пред­ло­жи­ли исполь­зо­вать новост­ное агент­ство РИА «Ново­сти», Реги­о­наль­ная обще­ствен­ная орга­ни­за­ция соци­аль­ной под­держ­ки моло­де­жи «Сту­ден­че­ская общи­на») и крас­ная гвоз­ди­ка, 9 Мая и 8 мая. Вой­на сим­во­лов нача­лась еще в 2015 г., в дни 70-летия Побе­ды над фашиз­мом: С это­го года в Укра­ине сим­во­лом памя­ти побе­ды и памя­ти жертв Вто­рой миро­вой вой­ны ста­нет цве­ток крас­но­го мака… Такое реше­ние при­ня­ли из-за того, что теперь в созна­нии укра­ин­цев чер­но-жел­тая лен­та — отри­ца­тель­ный сим­вол, ассо­ци­и­ру­ет­ся с вой­ной на Дон­бас­се. «Начи­ная с это­го года, мы со всей Евро­пой будем отме­чать 8 мая как день памя­ти и при­ми­ре­ния, отда­вая дань и вете­ра­нам всех фрон­тов, и участ­ни­кам укра­ин­ско­го осво­бо­ди­тель­но­го дви­же­ния, кото­рое было частью обще­ев­ро­пей­ско­го явле­ния, когда люди ста­но­ви­лись про­тив захват­чи­ков, защи­щая свой дом и стре­мясь к сво­бо­де для сво­ей стра­ны», — отме­тил заме­сти­тель гла­вы Адми­ни­стра­ции Пре­зи­ден­та Укра­и­ны Рости­слав Пав­лен­ко (Теле­граф. 6.05.2015. URL: https://​telegraf​.com​.ua/​u​k​r​a​i​n​a​/​o​b​s​h​h​e​s​t​v​o​/​1​8​3​1​2​5​5​-​u​k​r​a​i​n​a​-​o​t​k​a​z​h​e​t​s​y​a​-​o​t​-​g​e​o​r​g​i​e​v​s​k​i​h​-​l​e​n​t​-​v​-​p​o​l​z​u​-​k​r​a​s​n​y​i​h​-​m​a​k​o​v​.​h​tml. Дата обра­ще­ния 30.08.2017). 

В более позд­них новост­ных мате­ри­а­лах укра­ин­ско­го «Теле­гра­фа» так­же под­чер­ки­ва­ет­ся вос­при­я­тие рос­сий­ско­го сим­во­ла Побе­ды как алле­го­рии агрес­сив­ных экс­пан­си­о­нист­ских наме­ре­ний Рос­сии по отно­ше­нию к «сво­бод­ной Укра­ине»: Пре­зи­дент Укра­и­ны Петр Поро­шен­ко под­пи­сал закон отно­си­тель­но запре­та изго­тов­ле­ния и про­па­ган­ды геор­ги­ев­ской (гвар­дей­ской) лен­ты. «Поче­му? Пото­му, что это не явля­ет­ся сим­во­ли­кой Вто­рой миро­вой, это сим­во­ли­ка — сим­вол агрес­сии про­тив Укра­и­ны 2014–2017 годов. Пото­му что обве­шан­ные эти­ми лен­та­ми бое­ви­ки уби­ва­ют наших вои­нов каж­дый день и ночь», — отме­тил Поро­шен­ко (Теле­граф. 12.07.2017. URL: https://​telegraf​.com​.ua/​u​k​r​a​i​n​a​/​p​o​l​i​t​i​k​a​/​3​4​2​1​6​2​0​-​p​r​e​z​i​d​e​n​t​-​u​k​r​a​i​n​y​i​-​z​a​p​r​e​t​i​l​-​g​e​o​r​g​i​e​v​s​k​i​e​-​l​e​n​t​y​i​.​h​tml. Дата обра­ще­ния 30.08.2017); Вер­хов­ная Рада вве­ла штраф за изго­тов­ле­ние и про­па­ган­дист­ское исполь­зо­ва­ние геор­ги­ев­ской лен­ты. По сло­вам авто­ра при­ня­тых изме­не­ний, народ­но­го депу­та­та фрак­ции «Народ­ный фронт» Анто­на Гера­щен­ко, «так назы­ва­е­мая геор­ги­ев­ская (гвар­дей­ская) лен­точ­ка уже дав­но явля­ет­ся сим­во­лом рос­сий­ской агрес­сии» (Теле­граф. 16.05.2017. URL: https://​telegraf​.com​.ua/​u​k​r​a​i​n​a​/​o​b​s​h​h​e​s​t​v​o​/​3​3​6​6​5​9​5​-​r​a​d​a​-​z​a​p​r​e​t​i​l​a​-​g​e​o​r​g​i​e​v​s​k​u​y​u​-​l​e​n​t​u​-​v​-​u​k​r​a​i​n​e​.​h​tml. Дата обра­ще­ния 30.08.2017).

Сооб­ща­ет­ся и о пер­вых пре­це­ден­тах адми­ни­стра­тив­но­го нака­за­ния за ноше­ние геор­ги­ев­ской лен­ты: В чет­верг, 22 июня, во вре­мя мас­со­во­го меро­при­я­тия, посвя­щен­но­го Дню скор­би и памя­ти жертв вой­ны, в Дне­пре у жен­щи­ны изъ­яли геор­ги­ев­скую лен­ту… Как сооб­ща­лось, 16 мая Вер­хов­ная Рада при­ня­ла закон «О вне­се­нии допол­не­ния в Кодекс Укра­и­ны об адми­ни­стра­тив­ных пра­во­на­ру­ше­ни­ях отно­си­тель­но запре­та про­из­вод­ства и про­па­ган­ды „геор­ги­ев­ской“ (гвар­дей­ской) лен­точ­ки». Кодекс допол­нен новой ста­тьей 173, преду­смат­ри­ва­ю­щей нало­же­ние штра­фа в раз­ме­ре от 50 до 150 не обла­га­е­мых нало­гом мини­му­мов дохо­дов граж­дан с кон­фис­ка­ци­ей «геор­ги­ев­ской» (гвар­дей­ской) лен­точ­ки или пред­ме­тов, содер­жа­щих ее изоб­ра­же­ние, за пуб­лич­ное исполь­зо­ва­ние, демон­стра­цию или ноше­ние лен­точ­ки, или ее изоб­ра­же­ние (Теле­граф. 28.08.2017. URL: https://​telegraf​.com​.ua/​u​k​r​a​i​n​a​/​m​e​s​t​n​y​i​y​/​3​4​4​3​8​1​3​-​p​e​r​v​y​i​y​-​s​h​t​r​a​f​-​z​a​-​g​e​o​r​g​i​e​v​s​k​u​y​u​-​l​e​n​t​u​-​v​-​d​n​e​p​r​e​-​s​o​s​t​a​v​l​e​n​-​a​d​m​i​n​p​r​o​t​o​k​o​l​.​h​tml. Дата обра­ще­ния 30.08.2017). Ряд новост­ных мате­ри­а­лов «Теле­гра­фа» откры­ва­ют­ся по тема­ти­че­ско­му запро­су «геор­ги­ев­ская лен­та». Все они — анти­рос­сий­ско­го содер­жа­ния. Инте­рес­но, что в один день, 26 мая 2017 г., были под­пи­са­ны два зако­на: о запре­те геор­ги­ев­ской лен­ты как сим­во­ла «нена­ви­сти и враж­ды» (в мате­ри­а­ле про­ци­ти­ро­ва­ны сло­ва Андрея Пару­бия, спи­ке­ра укра­ин­ско­го пар­ла­мен­та), и о «вве­де­нии кво­ты 75% укра­ин­ско­го язы­ка на обще­го­су­дар­ствен­ных кана­лах в Укра­ине» (Теле­граф. 23.05.2017. URL: https://​telegraf​.com​.ua/​u​k​r​a​i​n​a​/​p​o​l​i​t​i​k​a​/​3​3​8​6​3​7​0​-​p​a​r​u​b​i​y​-​p​o​d​p​i​s​a​l​-​z​a​k​o​n​y​i​-​o​-​z​a​p​r​e​t​e​-​g​e​o​r​g​i​e​v​s​k​o​y​-​l​e​n​t​y​i​-​i​-​o​-​y​a​z​y​i​k​o​v​y​i​h​-​k​v​o​t​a​h​-​n​a​-​t​v​.​h​tml. Дата обра­ще­ния 30.08.2017). Посте­пен­ное вытес­не­ние на наци­о­наль­ном ТВ рус­ско­го язы­ка, кото­рый ранее был обще­го­су­дар­ствен­ным, заме­на рос­сий­ских сим­во­лов на запад­но­ев­ро­пей­ские, изме­не­ние даты празд­ни­ка Побе­ды пока­зы­ва­ют, как на гла­зах меня­ет­ся совре­мен­ная исто­рия Евро­пы и выстра­и­ва­ет­ся реф­рей­ми­ро­ван­ное отно­ше­ние к осво­бо­ди­тель­ной роли совет­ских сол­дат в годы Вели­кой Оте­че­ствен­ной вой­ны. Идео­ло­ги­че­ское и аксио­ло­ги­че­ское реф­рей­ми­ро­ва­ние, кон­стру­и­ро­ва­ние кон­цеп­ту­аль­ных сим­во­лов и алле­го­рий — это наи­бо­лее частот­ные при­е­мы мани­пу­ля­ции в укра­ин­ских СМИ.

И нако­нец, тре­тья груп­па пуб­ли­ка­ций — в СМИ Запад­ной Евро­пы и США (см.: пуб­ли­ка­ции швей­цар­ской Neue ZЯrcher Zeitung (Идея «Бес­смерт­но­го пол­ка» поли­ти­зи­ро­ва­на госу­дар­ством), CNN International (Парад Побе­ды — сим­вол не толь­ко про­шло­го, но и насто­я­ще­го), Gazeta Wyborcza («Ноч­ные вол­ки» с совет­ским фла­гом всё-таки добра­лись до Освен­ци­ма), Polskie Radio (На Укра­ине осквер­нён оче­ред­ной поль­ский памят­ник — вино­ва­та Рос­сия), Do Rzeczy (Поль­ские СМИ нако­нец заме­ти­ли «бан­де­ри­за­цию» Укра­и­ны), TVN 24 (Поль­ша сно­сит толь­ко совет­ские памят­ни­ки, а моги­лы щадит) — отра­жа­ет идео­ло­ге­му пере­пи­сы­ва­ния недав­ней исто­рии, вычер­ки­ва­ния из нее осво­бо­ди­тель­ной борь­бы нашей стра­ны про­тив фашиз­ма, — идео­ло­ге­му, кото­рая так­же фор­ми­ру­ет­ся при помо­щи ряда мани­пу­ля­тив­ных стра­те­гий — интер­пре­та­ции фак­тов; сопря­же­ния с «низ­ки­ми» моти­ва­ми «слов-сти­му­лов», про­буж­да­ю­щих в созна­нии реци­пи­ен­та ассо­ци­а­тив­но-вер­баль­ные свя­зи, реак­ции, когни­тив­ные или праг­ма­ти­че­ские; кон­цеп­ту­а­ли­за­ции и декон­цеп­ту­а­ли­за­ции при­выч­ных для носи­те­ля той или иной наци­о­наль­ной куль­ту­ры собы­тий и обра­зов (подр. см.: [Суз­даль­це­ва 2017: 23–26]).

Резуль­та­ты и выво­ды. Таким обра­зом, совре­мен­ный медий­ный дис­курс о войне во мно­гом исполь­зу­ет язы­ко­вые / рече­вые сред­ства мани­пу­ля­тив­ной поли­ти­че­ской речи.

Нель­зя без­ого­во­роч­но утвер­ждать, что меди­а­нар­ра­тив о войне име­ет мар­ке­тин­го­вый харак­тер, одна­ко бес­спор­но то, что куль­ту­ре­ма пат­ри­о­тиз­ма как осно­вы «само­сто­я­ния» (А. С. Пуш­кин) наро­да в насто­я­щее вре­мя исполь­зу­ет­ся в рос­сий­ском дис­кур­се как идео­ло­ге­ма. В укра­ин­ском дис­кур­се утвер­жда­ет­ся дру­гая идео­ло­ге­ма: рос­сий­ское / совет­ское не может быть хоро­шим — сле­до­ва­тель­но, оно долж­но под­верг­нуть­ся отри­ца­нию. Идео­ло­ге­ма отри­ца­ния роли совет­ско­го / рос­сий­ско­го наро­да как осво­бо­ди­те­ля Евро­пы от «корич­не­вой чумы» при­сут­ству­ет и в дис­кур­се запад­ных СМИ и США. Интер­дис­курс о войне, пред­став­лен­ный медиа Рос­сии, Укра­и­ны, Евро­пы и США, име­ет нар­ра­тив­ную, субъ­ек­тив­но-интен­ци­о­наль­ную при­ро­ду, пред­став­ля­ет собой мак­ро­нар­ра­цию, глав­ны­ми прин­ци­па­ми кото­рой ста­ли диа­ло­гич­ность, поли­фо­нич­ность, мно­го­уров­не­вость стра­те­гий и типов повест­во­ва­ния, исполь­зо­ва­ние раз­лич­ных фока­ли­за­ций, поз­во­ля­ю­щих укруп­нить те или иные про­бле­мы, идеи, ярко и пол­но пере­дать кар­ти­ну мира авто­ра (субъ­ек­та речи).

Александрова И. Б. К вопросу о лингвистике медианарратива: приемы создания полифоничного повествования в творчестве Г. Зотова («АиФ») // Русская грамматика 4.0: сб. тезисов междунар. науч. симпоз. (Москва, 13–15 апреля 2016 г.). М.: Гос. ин-т рус. языка им. А. С. Пушкина, 2016. С. 498–501.

Анненкова И. В. Медиадискурс XXI века: лингвофилософский аспект языка СМИ. М.: Изд-во Моск. гос. ун-та, 2011.

Бахтин М. М. Автор и герой в эстетической деятельности: проблема отношения автора к герою. М.: Искусство, 1979а.

Бахтин М. М. Вопросы литературы и эстетики: исследования разных лет. М.: Худож. лит., 1975.

Бахтин М. М. Проблемы поэтики Достоевского. 3-е изд. М.: Худож. лит., 1972.

Бахтин М. М. Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса. 2-е изд. М.: Худож. лит., 1990.

Бахтин М. М. Эстетика словесного творчества. М.: Искусство, 1979б.

Дускаева Л. Р. Диалогическая природа газетных речевых жанров. 2-е изд. СПб.: Изд-во С.-Петерб. гос. ун-та, 2012. URL: http://medialing.spbu.ru/upload/files/file_1394529248_3919.pdf (дата обращения: 15.08.2017).

Ерофеева И. В. Нарратив «Восток-Запад» как культурема в блуждающей сюжетике российских СМИ // Век информации. 2017. № 2: в 2 т. Т. 2. Мат-лы 56-го междунар. науч. форума (13–14 апр. 2017 г.) / отв. ред. В. В. Васильева. СПб.: Изд-во С.-Петерб. гос. ун-та, 2017.

Кожина М. Н. Некоторые аспекты изучения речевых жанров в нехудожественных текстах // Стереотипность и творчество в тексте. Пермь: Изд-во Перм. гос. ун-та, 1999. URL: https://refdb.ru/look/2309488-pall.html (дата обращения: 15.08.2017)

Кожина М. Н. О диалогичности письменной научной речи. Пермь: Изд-во Перм. гос. ун-та, 1986.

Лиотар Ж.-Ф. Состояние постмодерна / пер. с фр. И. А. Шматко. М.: Ин-т эксперимент. социол.; СПб.: Алетейя, 1998. URL: http://rebels-library.org/files/liotar_sostajanie_postmoderna.pdf (дата обращения: 15.08.2017).

Пир Дж. Существует ли французская постклассическая нарратология? // Narratorium. 2013. № 1–2 (5–6). URL: http://narratorium.rggu.ru/article.html?id=2631084.

Солганик Г. Я. Очерки модального синтаксиса. М.: Флинта; Наука, 2010.

Суздальцева В. Н. Образ власти в современных российских СМИ: вербальный аспект. М.: Изд-во Моск. гос. ун-та, 2017.

Current trends in narratology / ed. by G. Olson. Berlin: De Gruyte, 2011.

Herman D. Cognitive narratology. Hamburg: Hamburg Univ. Press, 2013. URL: http://wikis.sub.uni-hamburg.de/lhn/index.php/Cognitive_Narratology (дата обращения: 15.08.2017).

Rimmon-Kenan Sh. Narrative Fiction: Contemporary Poetics. 2nd ed. London; New York: Routledge, 2002.

Schaeffer J.-M. Fictional vs. Factual Narration // Handbook of Narratology / eds P. R. Hühn, J. Pier, W. Schmid, J. Schönert. Berlin; New York: de Gruyter, 2009. P. 98–114.

Schaeffer J.-M., Vultur I. Immersion // Routledge Encyclopedia of Narrative Theory / eds D. Herman, M. Jahn, M.-L. Ryan. London; New York: Routledge, 2005. P. 237–239.

Aleksandrova I. B. K voprosu o lingvistike medianarrativa: priemy sozdaniia polifonichnogo povestvovaniia v tvorchestve G. Zotova (AiF) [To the issue of linguistics metanarrative: techniques for creating polyphonic narrative in the works of G. Zotova (AIF)]. Russian grammar 4.0 [Russkaja grammatika 4.0]: Intern. sci. symposium: Abstracts of the International Symposium (Moscow, 13–15 April 2016). Moscow, 2016. (In Russian)

Annenkova I. V. Mediadiskurs XXI veka: lingvofilosofskii aspekt iazyka SMI [Media discourse of the XXI century: Linguophilosophical aspect of the language media]. Moscow, 2011. (In Russian)

Bakhtin M. M. Estetika slovesnogo tvorchestva [Aesthetics of verbal creativity]. Moscow, 1979b. (In Russian)

Bakhtin M. M. Avtor i geroi v esteticheskoi deiatel’nosti [Author and hero in aesthetic activity]. Moscow, 1979a. (In Russian)

Bakhtin M. M. Tvorchestvo Fransua Rable i narodnaya kul’tura srednevekov’ia i Renessansa [Creativity Francois Rabelais and folk culture of the middle ages and Renaissance]. Moscow, 1990. (In Russian)

Bakhtin M. M. Problemy poetiki Dostoevskogo [Problems of Dostoevsky’s poetics]. Moscow, 1972. (In Rus sian)

Bakhtin M. M. Voprosy literatury i estetiki [Questions of literature and aesthetics]. Moscow, 1975. (In Russian)

Current trends in narratology. Ed. by Greta Olson. Berlin, De Gruyte, 2011.

Duskaeva L. R. Dialogicheskaia priroda gazetnykh rechevykh zhanrov [Dialogical nature of newspaper speech genres]. St Petersburg, 2012. Available at: http://medialing.spbu.ru/upload/files/file_1394529248_3919. pdf (accessed: 15.08.2015). (In Russian)

Erofeieva I. V. Narrativ «Vostok — Zapad» kak kul’turema v bluzhdayushchei siuzhetike rossiyskikh SMI [Narrative of the “East — West” as culturama wandering in the plot structure of the Russian media]. Vek informatsii [Information age]: Proceedings of the 56th intern. forum (Apr. 13–14 2017). Resp. ed. V. V. Vasilieva. 2017. No. 2: in 2 vol. Vol. 2. St Petersburg, 2017. (In Russian)

Herman D. Cognitive narratology. Hamburg: Hamburg Univ. Press, 2013. Available at: http://wikis.sub.uni-hamburg.de/lhn/index.php/Cognitive_Narratology (accessed: 15.08.2015).

Kozhina M. N. Nekotorye aspekty izucheniia rechevykh zhanrov v nekhudozhestvennykh tekstakh [Some aspects of the study of speech genres in non-fiction texts]. Stereotipnost’ i tvorchestvo v tekste [Stereotype and creativity in the text]. Perm, 1999. Available at: https://refdb.ru/look/2309488-pall.html (accessed: 15.08.2015). (In Russian)

Kozhina M. N. O dialogichnosti pis’mennoi nauchnoi rechi [On the dialogicality of written scientific speech]. Perm, 1986. (In Russian)

Liotard J.-F. Sostoianie postmoderna [The postmodern condition]. Narratologium, 2013, no. 1–2 (5– 6). Moscow; St Petersburg, 1998. Available at: http://rebels-library.org/files/liotar_sostajanie_ postmoderna.pdf (accessed: 15.08.2015). (In Russian)

Pier J. Sushchestvuet li frantsuzskaia postklassicheskaianarratologiia? [Is there a French postclassical narratology?]. Available at: http://narratorium.rggu.ru/article.html?id=2631084 (accessed: 15.08.2015). (In Russian)

Rimmon-Kena Sh. Narrative Fiction: Contemporary Poetics. 2nd ed. London, New York, Routledge, 2002.

Schaeffer J.-M. Fictional vs. Factual Narration. Handbook of Narratology. Eds P. R. Hühn, J. Pier, W. Schmid, J. Sch.nert. Berlin, New York: de Gruyter, 2009, pp. 98–114.

Schaeffer J.-M., Vultur I. Immersion. Routledge Encyclopedia of Narrative Theory. Eds D. Herman, M. Jahn, M.-L. Ryan. London, New York, Routledge, 2005, pp. 237–239.

Solganik G. Ia. Ocherki modal’nogo sintaksisa [Essays on the modal syntax]. Moscow, 2010. (In Russian)

Suzdaltseva V. N. Obraz vlasti v sovremennykh rossiyskikh SMI: verbalnyi aspekt [Image of power in modern Russian media: verbal aspect]. Moscow, 2017. (In Russian)

Ста­тья посту­пи­ла в редак­цию 15 сен­тяб­ря 2017 г.; 
реко­мен­до­ва­на в печать 1 нояб­ря 2017 г.

© Санкт-Петер­бург­ский госу­дар­ствен­ный уни­вер­си­тет, 2018