Понедельник, Сентябрь 16Институт «Высшая школа журналистики и массовых коммуникаций» СПбГУ

ЛИНГВОСТИЛИСТИЧЕСКИЕ ОСОБЕННОСТИ КУЛЬТУРНО­ПРОСВЕТИТЕЛЬСКИХ ЖУРНАЛИСТСКИХ ТЕКСТОВ ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЫ XVIII ВЕКА

Статья посвящена рассмотрению лингвостилистических особенностей научно-популярных статей первой половины XVIII века, опубликованных в академическом журнале «Примечания к Санкт-Петербургским ведомостям» и посвященных развенчанию суеверных представлений о трансцендентальном мире с позиций научного рационализма. Сопоставление текстов разного объема и содержания позволило выявить общие композиционные и стилистические принципы в создании подобных материалов. Также можно отметить определенную общность экстралингвистических факторов, влияющих на информационное наполнение статей и их культурно-просветительский потенциал. Совокупность экстралингвистических и собственно языковых характеристик данных статей позволяет сделать выводы о формировании отечественного научно-популярного подстиля.

LINGUISTIC AND STYLISTIC FEATURES OF THE CULTURAL AND EDUCATIONAL JOURNALISTIC TEXTS OF THE FIRST HALF OF THE XVIII CENTURY 

The article is dedicated to the description of the stylistic features of the popular scientific articles of the first half of the XVIIIth century published in the academic magazine “Notes to the Saint-Petersburg sheets”, which are devoted to the deproof of superstitious ideas of the transcendental world from positions of scientific rationalism. The consideration of the texts of different volume and content allowed to reveal the general compositional and stylistic principles in creation of such articles. Besides, it is also possible to note a certain community of the extralinguistic factors influencing on the information filling of the articles and their cultural and educational potential. The set of extralinguistic linguistic and characteristics of these articles allows to draw certain conclusions on formation of Russian popular scientific substyle (for example, on the raised publicistic key in comparison with later texts) and its functioning at the initial stage of the Russian journalism.

Александр Александрович Малышев, ст. преподаватель кафедры речевой коммуникации Санкт-Петербургского государственного университета 

E-mail: malyshev.alexander@mail.ru

Alexander Alexandrovich Malyshev, Senior Lecturer of the Department of Speech Communication, St Petersburg State University 

E-mail: malyshev.alexander@mail.ru

Малышев А. А. Лингвостилистические особенности культурно-просветительских журналистских текстов первой половины XVIII века // Медиалингвистика. 2015. № 3 (9). С. 101–112. URL: https://medialing.ru/lingvostilisticheskie-osobennosti-kulturno-prosvetitelskih-zhurnalistskih-tekstov-pervoj-poloviny-xviii-veka/ (дата обращения: 16.09.2019).

Malyshev A. A. Linguistic and stylistic features of the cultural and educational journalistic texts of the first half of the XVIII century // Media Linguistics, 2015, No. 3 (9), pp. 101–112. Available at: https://medialing.ru/lingvostilisticheskie-osobennosti-kulturno-prosvetitelskih-zhurnalistskih-tekstov-pervoj-poloviny-xviii-veka/ (accessed: 16.09.2019). (In Russian)

УДК 81’42
ББК 81.2
ГРНТИ 16.21.55
КОД ВАК 10.02.01; 10.02.19

Иссле­до­ва­ние осу­ществ­ле­но при финан­со­вой под­держ­ке РГНФ, про­ект № 14‑34‑01028 «Куль­тур­но-про­све­ти­тель­ский жур­на­лист­ский дис­курс: цен­но­сти, ком­му­ни­ка­тив­ные интен­ции и рече­вые жан­ры»

Тот кото­рый разу­ма не при­ем­лет, все­му тому вино­вен, что от недо­стат­ка разу­ма раж­да­ет­ся. 
(При­ме­ча­ния к Ведо­мо­стям, 1732)

«При­ме­ча­ния к Санкт-Петер­бург­ским ведо­мо­стям» (1728–1742) — пер­вое оте­че­ствен­ное науч­но-попу­ляр­ное изда­ние, рас­счи­тан­ное на широ­кий круг чита­те­лей, желав­ших при­об­ре­сти новые зна­ния об окру­жа­ю­щем мире. Изна­чаль­но зада­чей «При­ме­ча­ний» было пояс­ни­тель­ное сопро­вож­де­ние газе­ты «Санкт-Петер­бург­ские ведо­мо­сти»: в «При­ме­ча­ни­ях» при­во­ди­лись све­де­ния о собы­ти­ях и явле­ни­ях, могу­щих пока­зать­ся непо­нят­ны­ми чита­те­лям «Ведо­мо­стей». Одна­ко уже в 1729 г. «При­ме­ча­ния» при­об­ре­ли ста­тус пол­но­цен­но­го дву­языч­но­го (немец­ко-рус­ско­го) науч­но-попу­ляр­но­го при­ло­же­ния к «Ведо­мо­стям» и обре­ли свою ауди­то­рию, в том чис­ле и из чис­ла интел­лек­ту­аль­ной эли­ты. В дан­ном слу­чае мы можем отме­тить воз­ник­но­ве­ние моде­ли позна­ния, пре­ем­ствен­ность кото­рой не под­вер­га­ет­ся сомне­нию: чита­тель, уже полу­чив­ший опре­де­лен­ные зна­ния и ищу­щий инте­рес­ной и полез­ной новой инфор­ма­ции, чаще все­го обла­да­ет доста­точ­ным для чте­ния куль­тур­но-про­све­ти­тель­ских ста­тей вре­ме­нем, а так­же жела­ни­ем позна­вать мир, кото­рое опре­де­ля­ет его готов­ность не толь­ко вос­при­ни­мать, но и кри­ти­че­ски осмыс­лять полу­ча­е­мую инфор­ма­цию [Жур­на­ли­сти­ка сфе­ры досу­га 2012]. 

На про­тя­же­нии всей исто­рии «При­ме­ча­ний» в них появ­ля­лись ста­тьи (ском­пи­ли­ро­ван­ные или пере­вод­ные), направ­лен­ные на изме­не­ние взгля­да чита­те­лей на окру­жа­ю­щий мир [см.: Копе­ле­вич 1984; Нев­ская 1984: 32–35; Малы­шев 2014а]. Эти ста­тьи мы можем раз­де­лить на две груп­пы: ста­тьи, в кото­рых чита­те­лям сооб­ща­лись све­де­ния об орга­ни­за­ции мира как мак­ро- и мик­ро­кос­ма, устро­ен­но­го по опре­де­лен­ным зако­нам физи­ки и меха­ни­ки, и ста­тьи, зада­чей кото­рых было пре­одо­ле­ние в широ­ком смыс­ле быто­вых рели­ги­оз­ных и фольк­лор­ных суе­ве­рий (секу­ля­ри­за­ция мыс­ли, по мет­ко­му опре­де­ле­нию С. О. Шмид­та). В то же вре­мя необ­хо­ди­мо пом­нить и о том, что Пет­ров­ская эпо­ха поро­ди­ла иное по срав­не­нию с пред­ше­ству­ю­щим вре­ме­нем отно­ше­ние к дей­стви­тель­но­сти, на госу­дар­ствен­ном уровне задав век­тор раци­о­наль­но­го позна­ния реаль­но­сти, кото­рое новое рос­сий­ское обще­ство было вполне гото­во при­ни­мать и кото­рое повлек­ло за собой мас­штаб­ные пере­ме­ны как в обще­ствен­ном созна­нии, так и в язы­ке обра­зо­ван­но­го обще­ства, зна­чи­тель­но изме­нив язы­ко­вую кар­ти­ну мира [Вино­гра­дов 1978: 42–45; Живов 1996: 59–68, 126–142, 265–271; Язык и мен­таль­ность 2013]. Как отме­чал Ю. С. Соро­кин, «изме­не­ния в сти­ли­сти­ке язы­ка и в сти­ли­сти­ке речи свя­за­ны с изме­не­ни­я­ми в соста­ве язы­ко­во­го кол­лек­ти­ва, с изме­не­ни­ем его соци­аль­ной при­ро­ды… с борь­бою раз­лич­ных миро­воз­зре­ний» [Соро­кин 1965а: 21]. В этом смыс­ле «При­ме­ча­ни­ям» как ака­де­ми­че­ско­му, а сле­до­ва­тель­но, прак­ти­че­ски сво­бод­но­му от цер­ков­ной цен­зу­ры изда­нию суж­де­но было стать про­вод­ни­ком науч­но­го ана­ли­ти­че­ско­го объ­яс­не­ния слож­ных для пони­ма­ния кажу­щих­ся транс­цен­ден­таль­ны­ми явле­ний. Веро­ят­но, имен­но этим фак­то­ром, а так­же моло­до­стью и энер­гич­но­стью авто­ров (в сред­нем им было око­ло 30 лет), обу­слов­ли­ва­ет­ся пуб­ли­ци­стич­ность изло­же­ния мно­гих науч­но-попу­ляр­ных мате­ри­а­лов; впро­чем, в дан­ном слу­чае мы гово­рим о началь­ном (с совре­мен­ной точ­ки зре­ния) эта­пе фор­ми­ро­ва­ния науч­но-попу­ляр­но­го сти­ля, т. е. о живом сти­ли­сти­че­ском про­цес­се, тече­нию кото­ро­го сами его участ­ни­ки мог­ли порой не при­да­вать доста­точ­но­го зна­че­ния (экс­прес­сив­ность как одна из харак­тер­ных черт науч­но­го мыш­ле­ния эпо­хи).

Основ­ной сти­ли­сти­че­ской уста­нов­кой изда­те­лей «При­ме­ча­ний» была неод­но­крат­но декла­ри­ро­вав­ша­я­ся про­сто­та изло­же­ния, его сти­ли­сти­че­ская ясность и доступ­ность, что согла­со­вы­ва­лось с гос­под­ство­вав­ши­ми в то вре­мя сти­ли­сти­че­ски­ми прин­ци­па­ми пере­во­да [Нико­ла­ев 1996: 67–78]. В тече­ние несколь­ких лет сни­жа­ет­ся частот­ность упо­треб­ле­ния цер­ков­но­сла­вя­низ­мов, воз­рас­та­ет коли­че­ство ино­языч­ных заим­ство­ва­ний, в ряде слу­ча­ев для облег­че­ния пони­ма­ния снаб­жа­е­мых внут­ри­тек­сто­вы­ми тол­ко­ва­ни­я­ми. На уровне син­так­си­са уже к сере­дине 1730‑х годов отчет­ли­во заме­тен пере­ход от слож­ных мно­го­со­став­ных рас­про­стра­нен­ных пред­ло­же­ний, постро­ен­ных по уста­рев­шим книж­ным моде­лям (порой пред­ло­же­ние зани­ма­ло целый абзац), к более струк­тур­но орга­ни­зо­ван­ным пред­ло­же­ни­ям, упро­ща­ю­щим чте­ние и пони­ма­ние автор­ской мыс­ли (абзац все чаще состо­ит из несколь­ких пред­ло­же­ний) [Малы­шев 2014б]. П. Н. Бер­ков отме­чал: «Насколь­ко гру­бы и неук­лю­жи обо­ро­ты речи в „При­ме­ча­ни­ях“ кон­ца 20‑х годов XVIII в., настоль­ко плав­ны­ми и, во вся­ком слу­чае, более глад­ки­ми дела­ют­ся фра­зы в кон­це изда­ния это­го жур­на­ла» [Бер­ков 1952: 72]. Ю. С. Соро­кин пря­мо писал о язы­ко­вом совер­шен­стве отдель­ных ста­тей «При­ме­ча­ний», кото­рые под­вер­га­лись мини­маль­ной прав­ке при пере­из­да­нии [Соро­кин 1965б: 22]. Эти тен­ден­ции при­ве­ли к быст­рой эво­лю­ции язы­ка «При­ме­ча­ний», кото­рый за корот­кое вре­мя стал доста­точ­но гиб­ким для выра­же­ния порой труд­ных тео­рий или логич­но­го дока­за­тель­ства истин­но­сти или лож­но­сти того или ино­го взгля­да на окру­жа­ю­щий мир [ср.: Очер­ки исто­рии науч­но­го сти­ля 1994: 122–123]. 

Диа­лог с чита­те­лем, став­ший неотъ­ем­ле­мой частью редак­ци­он­ной поли­ти­ки «При­ме­ча­ний», в боль­шин­стве ста­тей ведет­ся в фор­ме моно­ло­га со сто­ро­ны авто­ра ста­тьи: чита­те­лю пред­ла­га­ет­ся некая инфор­ма­ция, кото­рую он вос­при­ни­ма­ет, но отве­тить авто­ру кото­рой не име­ет воз­мож­но­сти; репли­ка чита­те­ля оста­ет­ся за пре­де­ла­ми ста­тьи, но опре­де­лен­но под­ра­зу­ме­ва­ет­ся (ср. мне­ние В. В. Коле­со­ва о нали­чии в текстах XVIII в. мане­ры изло­же­ния, осно­ван­ной на автор­ской моно­ло­гич­но­сти в соче­та­нии с внеш­ней откры­то­стью тек­ста [Коле­сов 2005: 609]). В то же вре­мя авто­ры ста­тей неред­ко снаб­жа­ют свои мате­ри­а­лы пред­ва­ри­тель­ным обра­ще­ни­ем к ауди­то­рии в виде при­вет­ствен­но­го сло­ва и гипо­те­за­ми о воз­мож­ной реак­ции ауди­то­рии на тот или иной тезис. По сути, каж­дый позна­ва­тель­ный выпуск «При­ме­ча­ний» — это мини-лек­ция, «про­чи­тан­ная» в печат­ном виде и направ­лен­ная на про­буж­де­ние чита­тель­ской мыс­ли. Так, рас­суж­дая о вре­де суе­ве­рий, изда­те­ли «При­ме­ча­ний» насмеш­ли­во и, несо­мнен­но, наро­чи­то упро­щен­но заме­ча­ют, что изба­вив­ши­е­ся от лож­ных воз­зре­ний и обра­тив­ши­е­ся к «пра­виль­ным» и полез­ным кни­гам чита­те­ли спо­ко­и­нее спать могут, неже­ли преж­де, когда им от лож­ных мне­нии про­из­шед­шии страх того не поз­во­лял (Прим. Вед. 1734: 3–4). В дан­ном слу­чае обра­тим вни­ма­ние как на акцен­ти­ро­ван­ное срав­не­ние (спо­ко­и­нее, неже­ли), вве­де­ние вре­мен­ных отно­ше­ний (преж­де, когда) и сгу­ще­ние нега­ти­ви­за­ции в кон­це пред­ло­же­ния (отно­си­тель­ное при­ла­га­тель­ное лож­ные, нега­тив­ные кон­но­та­ции сло­ва страх, отри­ца­тель­ная кон­струк­ция запре­ще­ния с книж­ным оттен­ком не поз­во­лял), так и на упо­треб­ле­ние вполне совре­мен­но зву­ча­ще­го устой­чи­во­го соче­та­ния могут спо­ко­и­нее спать, при­да­ю­ще­го выска­зы­ва­нию иро­нич­ность и уста­нав­ли­ва­ю­ще­го кон­такт с чита­те­лем, кото­ро­го при­гла­ша­ют посме­ять­ся вме­сте с изда­те­ля­ми над носи­те­ля­ми наив­но­го взгля­да на жизнь. В этом кон­тек­сте осо­бый смысл при­об­ре­та­ет став­шая лейт­мо­ти­вом мно­гих ста­тей «При­ме­ча­ний» мораль: Луч­ше, быть уве­ре­ну о какой нибудь истинне, неже­ли оста­вать­ся в совер­шен­ном неве­де­нии; луч­ше, после­до­вать здра­во­му рас­суж­де­нию, неже­ли отда­вать­ся в суе­ве­рие (Там же 1739: 117).

Перей­дем к рас­смот­ре­нию инте­ре­су­ю­щих нас мате­ри­а­лов. Это ста­тьи о муми­ях (Прим. Вед. 1729: 89–100), о васи­лис­ках (Прим. Вед. 1732: 61–72), о при­ви­де­ни­ях и кол­ду­нах (Прим. Вед. 1735: 181–196) и о вам­пи­рах (Прим. Вед. 1739: 105–132); ого­во­рим­ся, что ста­тья о кол­ду­нах и при­ви­де­ни­ях послу­жит нам лишь источ­ни­ком при­ме­ров, посколь­ку в общем виде она наи­ме­нее инте­рес­на, но обна­ру­жи­ва­ет есте­ствен­ную тема­ти­че­скую бли­зость с тре­мя дру­ги­ми ста­тья­ми. Каж­дая ста­тья снаб­же­на предуве­дом­ле­ни­ем о при­чи­нах ее появ­ле­ния: ста­тья о муми­ях была напи­са­на для пояс­не­ния све­жей ново­сти из «Ведо­мо­стей» о покуп­ке англий­ским куп­цом еги­пет­ской мумии; ста­тья о васи­лис­ках — это испол­не­ние дан­но­го ранее обе­ща­ния напи­сать о них; ста­тья о при­ви­де­ни­ях и кол­ду­нах пред­став­ля­ет собой пись­мо к изда­те­лям с рас­ска­зом о бесе­де, сви­де­те­лем кото­рой недав­но был автор пись­ма (вполне воз­мож­но, что обра­ще­ние к жан­ру пись­ма — повест­во­ва­тель­ный при­ем); нако­нец, появ­ле­ние ста­тьи о вам­пи­рах обу­слов­ле­но воз­рос­шим обще­ев­ро­пей­ским обще­ствен­ным и науч­ным инте­ре­сом к этой теме. Таким обра­зом, чита­тель в оче­ред­ной раз полу­чал под­твер­жде­ние вни­ма­тель­но­го выбо­ра изда­те­ля­ми «При­ме­ча­ний» акту­аль­ной темы для напи­са­ния ста­тей. Струк­тур­ность и после­до­ва­тель­ность ком­по­зи­ции обо­зна­ча­ют­ся в ста­тье о васи­лис­ках: Мы в пер­вых о она­го виде и име­ни объ­явим, по том его сво­иства и нача­ло пока­жем, а на после­док изсле­ду­ем сколь­ко все сие с истин­ны­ми осно­ва­ни­я­ми есте­ствен­на­го уче­ния сход­но (Прим. Вед. 1732: 61) — подоб­ный прин­цип поэтап­но­сти изло­же­ния актуа­лен и для мно­гих дру­гих ста­тей, что спо­соб­ство­ва­ло упо­ря­до­чи­ва­нию как пред­став­ле­ний о пред­ме­те ста­тьи, так и мыш­ле­ния чита­те­ля в целом. 

В пер­вых абза­цах ста­тей о муми­ях, васи­лис­ках и вам­пи­рах чита­тель полу­ча­ет более или менее подроб­ное объ­яс­не­ние клю­че­вой номи­на­ции тек­ста в зави­си­мо­сти от при­сут­ствия дан­но­го сло­ва в линг­во­куль­тур­ном созна­нии чита­те­ля. По мне­нию И. А. Васи­лев­ской, в XVIII в., осо­бен­но в пер­вой его поло­вине, не суще­ство­ва­ло чет­ко­го семан­ти­че­ско­го соот­вет­ствия меж­ду поня­тий­ны­ми систе­ма­ми рус­ско­го и запад­но­ев­ро­пей­ских язы­ков, смыс­ло­вая связь меж­ду отдель­ны­ми сло­ва­ми во мно­гом была лишь кон­тек­сту­аль­ной, что мог­ло при­во­дить пере­вод­чи­ка­ми к неволь­но­му иска­же­нию тек­ста-ори­ги­на­ла вслед­ствие баналь­но­го непо­ни­ма­ния кон­но­та­тив­ных зна­че­ний клю­че­вых слов [Васи­лев­ская 1968: 184, 189]. Заим­ство­ва­ние эле­мен­тов ино­языч­ной куль­ту­ры в дан­ном слу­чае тра­ди­ци­он­но влек­ло за собой заим­ство­ва­ние лек­си­че­ских средств для адек­ват­но­го осво­е­ния этой куль­ту­ры [Бир­жа­ко­ва и др. 1972: 23–82, 273–288], любо­пыт­ные наблю­де­ния о неко­то­рых линг­во­куль­тур­ных реа­ли­ях того вре­ме­ни см. в [Бог­да­нов 2006]. В более широ­ком смыс­ле речь порой идет о несов­па­де­нии мен­таль­ной и язы­ко­вой куль­ту­ры немец­ких и рус­ских чита­те­лей «При­ме­ча­ний»: так, напри­мер, немец­кие чита­те­ли в боль­шин­стве сво­ем пре­крас­но пони­ма­ли исто­рии, свя­зан­ные с живу­щи­ми в шах­тах гор­ны­ми духа­ми, в созна­нии же рус­ско­го чита­те­ля, за ред­ким исклю­че­ни­ем, гор­но­за­вод­ская мифо­ло­гия как фольк­лор­ный эле­мент прак­ти­че­ски отсут­ство­ва­ла и тре­бо­ва­ла отдель­ных ком­мен­та­ри­ев непо­сред­ствен­но в тек­сте ста­тьи [Малы­шев 2013: 406–407]. 

Сло­во мумия, по дан­ным «Сло­ва­ря рус­ско­го язы­ка XI–XVII вв.», при­сут­ству­ет в рус­ском язы­ке при­мер­но с кон­ца XVI в., а спо­ра­ди­че­ские упо­ми­на­ния в текстах раз­но­го рода тра­ди­ций захо­ро­не­ния в раз­ных стра­нах сфор­ми­ро­ва­ли к XVIII в. общие пред­став­ле­ния о муми­ях. В ста­тье при­во­дит­ся эти­мо­ло­гия сло­ва мумия: сие сло­во от Пер­сиц­ко­го язы­ка про­ис­хо­дит, и во оном язы­ке зна­чит изсох­лое мерт­вое тело, кото­рое неко­то­рым аро­ма­том пома­за­но, и истлеть не может (Прим. Вед. 1729: 91). В нача­ле ста­тьи чита­те­лю сооб­ща­ет­ся, что оная мумия лежит в гро­бе… поне­же мумии почи­таи все­гда в камен­ных гро­бех нахо­дят­ся (Там же: 89). Обра­тим вни­ма­ние на сло­во гроб: с его помо­щью кон­но­та­тив­но про­во­дит­ся импли­цит­ная парал­лель меж­ду руко­твор­ны­ми еги­пет­ски­ми муми­я­ми и моща­ми пра­во­слав­ных свя­тых, что напо­ми­на­ет об анти­ре­ли­ги­оз­ных осви­де­тель­ство­ва­ни­ях мощей в пет­ров­ское вре­мя. Закреп­ле­нию этой парал­ле­ли спо­соб­ству­ют так­же сооб­ще­ние чита­те­лю о про­це­ду­ре баль­за­ми­ро­ва­ния (пома­зы­ва­ние умер­ших тел пре­до­ро­ги­ми Аро­мат­ны­ми маст­ми), кото­рая вела к тому, что такие мерт­вые тела на дол­гое вре­мя и веч­но без истле­ния быва­ют (Там же: 90–91) и внут­ри­тек­сто­вое тол­ко­ва­ние мумия или мерт­вое тело (Там же: 100) — по сути, любое сохра­нив­ше­е­ся и исто­ча­ю­щее аро­ма­ты мерт­вое тело может быть назва­но муми­ей. Кро­ме того, как веру­ю­щие полу­ча­ют исце­ле­ние от при­кос­но­ве­ния к свя­тым мощам, так и исполь­зо­ва­ние мумий спо­соб­но при­но­сить меди­цин­скую поль­зу: И хотя неко­то­рые сие за греш­ное пожи­ра­ние чело­век почи­та­ли… упо­треб­ля­ют оное меди­ку­сы при зело жесто­ком тече­нии жен­скои месяч­нои болез­ни и кро­ви после рож­де­ния, яко удер­жа­тел­ное лекар­ство, а при ранах яко изряд­нои бал­зам (Там же: 96). Ней­траль­ный тон изло­же­ния в дан­ном слу­чае не дол­жен вво­дить в заблуж­де­ние: как и в дру­гих слу­ча­ях, авто­ры «При­ме­ча­ний» пре­крас­но пони­ма­ли, что откры­той кон­фрон­та­ции с цер­ко­вью жур­на­лу не выдер­жать, поэто­му сооб­ща­ли подоб­ные све­де­ния сдер­жан­но, остав­ляя чита­те­лю воз­мож­ность само­сто­я­тель­но домыс­ли­вать не ска­зан­ное (сти­ли­сти­ка умол­ча­ния). 

Сло­во васи­лиск уже с XII в. исполь­зу­ет­ся для обо­зна­че­ния змее­по­доб­но­го чудо­ви­ща в бого­слов­ских сочи­не­ни­ях, пер­вые же упо­ми­на­ния васи­лис­ка в абстракт­ной мифо­ло­ги­че­ской ипо­ста­си отно­сит­ся к XVII в. Ста­тья о васи­лис­ках, так же как и ста­тья о муми­ях, начи­на­ет­ся с обще­го опи­са­ния это­го суще­ства: ни что иное как змея голо­ву острую име­ю­щая… на голо­ве белое пят­но есть вен­цу подоб­ное (Прим. Вед. 1732: 61–62), затем дает­ся эти­мо­ло­гия сло­ва: Поне­же βασιλισκός есть сло­во гре­че­ское, кото­рое по наше­му Царик, для тово что он, ради име­ю­ща­го­ся у него на голо­ве вен­ца, за пер­ва­го меж­ду зме­я­ми почи­та­ет­ся… он зми­и­нои Царь есть (Там же: 62). Далее сле­ду­ет изло­же­ние опи­са­ний васи­лис­ка в тру­дах раз­ных авто­ров, кото­рое вполне кор­ре­ли­ру­ет с совре­мен­ны­ми его опи­са­ни­я­ми, поэто­му рас­смат­ри­вать его нет необ­хо­ди­мо­сти; о полу­ча­е­мой от тел васи­лис­ков прак­ти­че­ской поль­зе не ска­за­но ниче­го. Отме­тим и финал ста­тьи: после подроб­но­го ана­ли­за сущ­но­сти васи­лис­ков и невоз­мож­но­сти их суще­ство­ва­ния автор закан­чи­ва­ет свои рас­суж­де­ния фра­зой: И так васи­лис­ков на све­ту доволь­но (Там же: 72). В дан­ном слу­чае перед нами, конеч­но, не уступ­ка со сто­ро­ны авто­ра, все же допус­ка­ю­ще­го суще­ство­ва­ние того, что сам он толь­ко что после­до­ва­тель­но опро­вер­гал, но тон­кая иро­ния, кото­рую созда­ет мета­фо­ри­че­ская транс­фор­ма­ция зна­че­ния сло­ва васи­лиск: самое тра­ди­ци­он­ное обще­ствен­ное созна­ние ста­но­вит­ся васи­лис­ком, пара­ли­зу­ю­щим мысль людей и замы­ка­ю­щим их жизнь в суе­ве­рии.

Сло­во вам­пир, судя по дан­ным «Сло­ва­ря рус­ско­го язы­ка XVIII в.», впер­вые встре­ча­ет­ся в рус­ском язы­ке имен­но в ста­тье «При­ме­ча­ний» о вам­пи­рах, поэто­му неслу­чай­ным видит­ся опре­де­ле­ние зна­че­ния это­го сло­ва в самом нача­ле ста­тьи: Сло­во Вам­пир зна­чит на Серб­ском язы­ке кро­во­пив­ца, или боль­ше мерт­ве­ца, кото­рой, как ска­зы­ва­ют, по ночам из моги­лы выхо­дит, и у людей кровь из тела выса­сы­ва­ет (Прим. Вед 1739: 105–106). В кон­це ста­тьи автор дает сло­ву вам­пир повтор­ное опре­де­ле­ние исхо­дя из подроб­но­го рас­смот­ре­ния фено­ме­на вам­пи­риз­ма: И так смот­ря по нату­раль­ным при­чи­нам, Вам­пир есть не что иное, как умер­шее в горя­чей болез­ни тело, кото­рое в согни­тие не при­хо­дит (Там же: 132). Отме­тим, что в ста­тье исполь­зу­ет­ся толь­ко сло­во вам­пир, что опре­де­ля­ет­ся как пря­мой уста­нов­кой ака­де­ми­че­ско­го пере­вод­чи­ка на сле­до­ва­ние сло­во­упо­треб­ле­нию немец­ко­го ори­ги­на­ла, так и его стрем­ле­ни­ем путем транс­ли­те­ра­ции евро­пе­и­зи­ро­вать свой пере­вод, повы­сив тем самым его науч­ность. Исполь­зо­ва­ние же в любых целях частей тела мни­мых вам­пи­ров или окру­жа­ю­щей их зем­ли реши­тель­но осуж­да­ет­ся авто­ром ста­тьи как суе­ве­рие (ср. с муми­я­ми). Доба­вим, что ста­тья о вам­пи­рах — самая объ­ем­ная из рас­смат­ри­ва­е­мых нами, что, оче­вид­но, свя­за­но с фак­то­ром чита­тель­ско­го инте­ре­са: мумии при­ме­ча­тель­ны лишь как про­из­ве­де­ние чело­ве­че­ских рук, васи­лис­ки отчет­ли­во вымыш­лен­ны и прак­ти­че­ски не име­ют быто­во­го вопло­ще­ния, тогда как вам­пи­ры тес­ней­шим обра­зом свя­за­ны с име­ю­щей глу­бо­кие исто­ри­че­ские кор­ни тра­ди­ци­ей исто­рий о ходя­чих покой­ни­ках.

Рас­смот­рим основ­ные сти­ли­сти­че­ские осо­бен­но­сти дан­ных ста­тей, отме­тив наи­бо­лее часто встре­ча­ю­щи­е­ся и наи­бо­лее инте­рес­ные при­е­мы, исполь­зо­ван­ные при их созда­нии.

При объ­яс­не­нии при­чин воз­ник­но­ве­ния того или ино­го явле­ния или при упо­ми­на­нии мне­ний отно­си­тель­но это­го явле­ния авто­ры ста­тей неред­ко отме­ча­ют несо­сто­я­тель­ность рас­смат­ри­ва­е­мых тео­рий, исполь­зуя для это­го отри­ца­тель­ные кон­струк­ции с помо­щью части­цы не в соче­та­нии с гла­го­ла­ми, при­ла­га­тель­ны­ми и наре­чи­я­ми (про­стое отри­ца­ние): и тако такая при­чи­на за важ­ную весма при­ня­та быть не может (Прим. Вед. 1729: 100); сие так зело неосно­ва­тель­но есть (Там же: 90); оные при­ме­ры… не пра­вед­ны (Прим. Вед. 1732: 65); оное весма не вра­зу­ми­тель­но (Там же: 69); чуд­ныя и неслы­хан­ныя вещи (Прим. Вед. 1735: 184); нераз­суд­ныя объ­яв­ле­ния (Там же: 194). В неко­то­рых слу­ча­ях исполь­зу­ет­ся удво­ен­ное отри­ца­ние: ника­ко­го довол­но­го изве­стия не оста­ви­ли (Прим. Вед. 1729: 92), сеи при­мер весма ниче­го не дока­зу­ет (Прим. Вед. 1732: 66), ника­ко­го откро­ве­ния от Бога не имел (Прим. Вед. 1735: 184); суе­вер­ный народ видит то, чего нет, и слы­шит дви­же­ние, где ника­ко­ва нет (Прим. Вед. 1739: 129) и т. д. 

Неред­ко в ста­тьях исполь­зу­ет­ся и семан­ти­че­ски усло­жен­ное отри­ца­ние, осно­ван­ное на апел­ли­ро­ва­нии к незыб­ле­мым зако­нам при­ро­ды (в дан­ном слу­чае речь в первую оче­редь идет о вли­я­нии на авто­ров «При­ме­ча­ний» тру­дов Иса­а­ка Нью­то­на): сие по зако­ну есте­ствен­но­му не воз­мож­но, чтоб петух пря­мыя яйца клал (Прим. Вед. 1732: 65); сие неве­ро­ят­но и самой истине про­тив­но, чтоб есте­ство ради васи­лис­ка пре­вра­ти­лось (Там же: 65); непо­нят­ныя и по есте­ствен­но­му обра­ще­нию невоз­мож­ныя вещи (Прим. Вед. 1735: 193); тому нату­раль­ным обра­зом стать­ся весь­ма нель­зя (Прим. Вед. 1739: 109); по осно­ва­ни­ям рас­су­ди­тель­на­го нату­раль­на­го уче­ния (Там же: 117); рас­суж­дая по нату­раль­ным осно­ва­ни­ям (Там же: 121); ибо в нату­раль­ном уче­нии извест­но (Там же: 121); поря­доч­ные зако­ны нату­ры (Там же: 124); над­ле­жит сколь­ко мож­но искать нату­раль­ных при­чин, а не все тот­час при­пи­сы­вать тай­ным и духов­ным силам (Там же: 125) и т. д. Дуб­лет­ность сло­во­со­че­та­ний (есте­ствен­ный закон — есте­ствен­ное обра­ще­ние — нату­раль­ное уче­ние, нату­раль­ный образ — нату­раль­ное осно­ва­ние — нату­раль­ная при­чи­на) сви­де­тель­ству­ет о ста­нов­ле­нии рус­ской есте­ствен­но­на­уч­ной тер­ми­но­ло­гии.

Прак­ти­че­ски во всех слу­ча­ях про­сто­го или услож­нен­но­го отри­ца­ния перед нами без­апел­ля­ци­он­ное выне­се­ние вер­дик­та, после чего рас­смот­рен­ная тео­рия или отдель­ный при­мер более не упо­ми­на­ют­ся в ста­тье, но при необ­хо­ди­мо­сти могут быть бег­ло упо­мя­ну­ты вто­рич­но в роли допол­ни­тель­но­го аргу­мен­та, иллю­стри­ру­ю­ще­го право­ту авто­ра ста­тьи.

Очень часто в ста­тьях встре­ча­ет­ся под­чер­ки­ва­ние недо­сто­вер­но­сти или лож­но­сти име­ю­щих­ся мне­ний, выра­жа­е­мое с помо­щью как отдель­ных суще­стви­тель­ных, при­ла­га­тель­ных и наре­чий, так и сло­во­со­че­та­ний: фал­ши­вый слух (Прим. Вед. 1729: 90); без­осно­ва­тел­ное мне­ние (Там же: 96); сие от части за фабу­лу почи­та­ли (Там же: 98); оные при­ме­ры… за под­лин­но лож­ныя наи­де­ны (Прим. Вед. 1732: 65); что же до васи­лис­ко­вои кожи над­ле­жит… то ничто иное есть как голый обман (Там же: 68); бас­но­слов­но есть нача­ло васи­лис­ка (Там же: 69); сие мно­го на шар­ла­тан­ство похо­дит (Там же: 70); всио то толь­ко одно меч­та­ние есть (Там же: 71); при­мер повре­жден­на­го меч­та­ния (Прим. Вед. 1735: 184); мни­мыя оныя диа­воль­ския хит­ро­сти… состо­я­ли в одних толь­ко обма­нах (Там же: 186); глу­пое кощун­ство (Там же: 190); лег­ко­вер­ныя люди (Там же: 192); сла­бое осно­ва­ние (Прим. Вед. 1739: 109); вели­кое уча­стие раз­вра­щен­ный ум в таких слу­ча­ях име­ет (Там же: 110) и т. д. В отдель­ных слу­ча­ях перед нами пар­ные одно­род­ные чле­ны: ничто есть так сум­ни­тел­но и без извест­но (Прим. Вед. 1729: 92); незна­ю­щие и страш­ли­вые дере­вен­ские мужи­ки (Прим. Вед. 1732: 68); все­гда такие люди быва­ли, кото­рые для одно­го толь­ко свое­воль­ства или шут­ки… про­сто­ту и веро­ят­ность дру­гих людей во зло упо­треб­ля­ли (Прим. Вед. 1735: 183); такия ослеп­ле­ния и такия безум­ныя вещи (Там же: 183); про­ис­хо­дит ток­мо от стра­ха и лож­на­го мне­ния (Прим. Вед. 1739: 124) и т. д.

Одна­ко авто­ры ста­тей не толь­ко само­сто­я­тель­но опре­де­ля­ют истин­ность или лож­ность раз­лич­ных гипо­тез и мне­ний, руко­вод­ству­ясь сво­и­ми позна­ни­я­ми и ста­ту­сом, но и вво­дят свои рас­суж­де­ния в кон­текст интел­лек­ту­аль­ной куль­ту­ры обра­зо­ван­но­го обще­ства, что поз­во­ля­ет им частич­но снять с себя ответ­ствен­ность за воз­мож­ную кате­го­рич­ность. Этот эффект созда­ет­ся с помо­щью регу­ляр­но­го апел­ли­ро­ва­ния к разу­му, в том чис­ле и к разу­му чита­те­ля, кото­ро­го неяв­но при­гла­ша­ют при­со­еди­нить­ся к про­све­щен­ным людям: бла­го­ра­зум­ной чита­тель (Прим. Вед. 1729: 90); пустыя и разум­ным людям непри­стой­ныя бас­ни (Прим. Вед. 1735: 192); неосно­ва­тель­ныя бас­ни, кото­рыя ныне у разум­ных людей ни малой веро­ят­но­сти не нахо­дят (Там же: 195); но чтоб оно под­лин­но так учи­ни­лось, тому ника­кои разум­нои чело­век не пове­рит (Там же: 196); объ­яв­лен­ныя рас­суж­де­ния умным людям доволь­ную при­чи­ну пода­ли сомне­вать­ся (Прим. Вед. 1739: 109) и т. д. Сло­во разум­ный и его кон­тек­сту­аль­ный сино­ним умный бла­го­да­ря пери­о­ди­че­ско­му повто­ре­нию вхо­дят в чис­ло клю­че­вых слов рас­смат­ри­ва­е­мых ста­тей.

Ана­ло­гич­ным обра­зом в ста­тьях про­ис­хо­дит акцен­ти­ро­ва­ние вни­ма­ния чита­те­ля на суе­вер­ной при­ро­де обще­ствен­но­го созна­ния, для чего авто­ра­ми исполь­зу­ет­ся сло­во суе­ве­рие, пря­мо обо­зна­ча­ю­щее пред­мет ста­тей, при­чем в отдель­ных слу­ча­ях оно снаб­жа­ет­ся уси­ли­ва­ю­щим нега­тив­ную мар­ки­ро­ван­ность эпи­те­том: особ­ли­вое суе­ве­рие (Прим. Вед. 1729: 96); вко­ре­нив­ше­е­ся в нераз­суд­ной под­ло­сти суе­вер­ство (Прим. Вед. 1735: 196); раз­ность меж­ду разум­ным позна­ни­ем о дей­ствах нату­ры, и меж­ду суе­ве­ри­ем под­твер­жден­ным лож­ны­ми меч­та­ни­я­ми (Прим. Вед. 1739: 105); неосно­ва­тель­ное суе­ве­рие (Там же: 106); народ тогда был крайне суе­ве­рен и ослеп­лен вели­кою тем­но­тою неве­де­ния (Там же: 109); почи­тать оныя по боль­шей части за дей­ствия сле­па­го суе­ве­рия и гру­ба­го неве­де­ния (Там же: 109); Ко все­му тому суе­ве­рие мно­гия обсто­я­тель­ства при­кла­ды­ва­ет, дабы при­ня­тое лож­ное мне­ние все­гда содер­жа­но было (Там же: 124); дей­ствие (мно­гих обря­дов. — А. М.) над­ле­жит боль­ше при­пи­сать суе­ве­рию, лож­но­му меч­та­нию и диа­воль­ским иску­ше­ни­ям (Там же: 124); ни где во всей Эвро­пе народ к суе­ве­рию так не скло­нен (как в Боге­мии, Мора­вии, Вен­грии, Поль­ше и близ гра­ниц этих стран. — А. М.) (Там же: 129) и т. д.

Логич­ность и доступ­ность мате­ри­а­лов «При­ме­ча­ний», неод­но­крат­но обо­зна­чен­ные как веду­щая сти­ли­сти­че­ская уста­нов­ка, так­же созда­ют­ся с исполь­зо­ва­ни­ем раз­лич­ных средств упо­ря­до­чи­ва­ния изло­же­ния. 

Так, авто­ры часто исполь­зу­ют слож­ные пред­ло­же­ния с после­до­ва­тель­ным под­чи­не­ни­ем: Обман­ство при­том так ясно вид­но, что надоб­но удив­лять­ся, как целой город мог в такую сла­бость прит­ти, кото­рая осно­ва­на на одном толь­ко лож­ном меч­та­нии (Прим. Вед. 1739: 110), отме­тим и коль­це­вую ком­по­зи­цию дан­но­го пред­ло­же­ния (обман­ство и лож­ное меч­та­ние как кон­тек­сту­аль­ные сино­ни­мы). После­до­ва­тель­ность умо­за­клю­че­ний зада­ет­ся с помо­щью состав­ных сою­зов: Чем твер­же тело, тем долее дер­жит оно в себе и полу­чен­ную теп­ло­ту, а когда с ближ­ним телом при­дет в рав­ной гра­дус теп­ло­ты, то оныя уже боль­ше не испус­ка­ет. Но сие заклю­че­ние есть пра­вед­ное, что, поне­же ника­кои петух яиц класть не может, то и васи­лиск из пету­хо­ва яица не родит­ся (Прим. Вед. 1732: 67); актив­но исполь­зу­ют­ся так­же союз еже­ли… то. При­чи­на чаще все­го объ­яс­ня­ет­ся с помо­щью состав­но­го под­чи­ни­тель­но­го сою­за для того что, кото­рый при­шел на сме­ну арха­ич­ным сою­зам ибо и поели­ку, а впо­след­ствии сам будет заме­нен при­выч­ны­ми нам сою­за­ми пото­му что и посколь­ку: Тело и зем­ля кажут­ся холод­ны, для того что они холод­няе моей руки… Я особ­ли­во рас­суж­дать не буду, для того что мне о том ниче­го неиз­вест­но… Конеч­но нахо­дят­ся неко­то­рыя обсто­я­тель­ства, кото­рыя сие чудо умень­ша­ют, для того что ни где не упо­ми­на­ет­ся, чтоб боро­да и воло­сы рос­ли (Прим. Вед. 1739: 122–124).

После­до­ва­тель­ность мыс­ли фор­ми­ру­ет­ся посред­ством вве­де­ния в текст пере­чис­ле­ния или нуме­ро­ван­но­го спис­ка: ПЕРВОЕ извест­но обык­но­ве­ние сих людей при погре­бе­нии мерт­вых… ВТОРОЕ мож­но на том месте, где сие слу­чи­лось… ТРЕТИЕ мож­но бы и дей­стви­тель­ных Вам­пи­ров… ЧЕТВЕРТОЕ над­ле­жа­ло бы при вскры­тии Вам­пир­ных тел при­ме­чать… ПЯТОЕ, не обхо­ди­мо надоб­но обсто­я­тель­ное опи­са­ние сея болез­ни, и ШЕСТОЕ не толь­ко про­сто вскры­тие тако­го тела… СЕДЬМОЕ, над­ле­жа­ло бы, про­бо­вать сию Вам­пир­ную кровь Хими­че­ски­ми экс­пе­ри­мен­та­ми, а ОСЬМОЕ, не худо бы было, еже­ли­бы мож­но было полу­чить о том обсто­я­тель­ное изве­стие (Там же: 127–128); От выше­по­ка­зан­ных рас­суж­де­ний сле­ду­ет: (1) Что еже­ли чело­век, кото­рой в таких обсто­я­тель­ствах умер, несколь­ко дней в теп­лом месте про­ве­дет, то он конеч­но згни­ет. (2) Еже­ли Вам­пир­ное тело, кото­рое с неде­лю в зем­ле лежа­ло, из зем­ли вырыть и в теп­ле подер­жать, то оно так­же згниот (Там же: 132).

В отдель­ных слу­ча­ях в ста­тьях встре­ча­ет­ся гра­да­ция: Не обы­чай­но кажет­ся, чтоб в чело­ве­че­ских телах, кото­рыя уже не малое вре­мя в зем­ле лежа­ли, нахо­ди­лась све­жая кровь… Еще того уди­ви­тель­нее, что люди на перед зна­ют, в каком состо­я­нии будет их тело после смер­ти (Там же: 118). 

Любо­пыт­но сопо­став­ле­ние, осно­ван­ное на меха­ни­че­ской при­ро­де зву­ка: Мы видим что вин­ной мех, когда из него воз­дух силою выдав­ли­ва­ют, так­же крях­тит, как лех­кое и гор­тань у Вам­пи­ра; а одна­кож вин­ной мех не Вам­пир (Там же: 125). О сте­пе­ни логич­но­сти дан­но­го выво­да и допу­сти­мо­сти подоб­ных срав­не­ний мож­но рас­суж­дать отдель­но; впро­чем, нель­зя исклю­чать и наме­рен­ной игры с чита­те­лем со сто­ро­ны авто­ра ста­тьи.

В ста­тье о вам­пи­рах весь­ма при­ме­ча­тель­ны и рито­ри­че­ские вопро­сы: Теперь спра­ши­ва­ем мы, над­ле­жит ли сие изъ­яс­нять по осно­ва­ни­ям рас­су­ди­тель­на­го нату­раль­на­го уче­ния, или по мне­нию тамош­них жите­лей Вам­пи­рам при­пи­сы­вать (Там же: 117); Спра­ши­ваю я, или то здра­во­му рас­суж­де­нию про­тив­но, чтоб думать? (Там же: 122); Для чегож нам оным суе­вер­ным людям боль­ше верить неже­ли себе самим? (Там же: 130). Осо­бое вни­ма­ние обра­тим на вто­рой вопрос, затра­ги­ва­ю­щий мыш­ле­ние как тако­вое и при­зы­ва­ю­щий чита­те­ля ста­рать­ся мыс­лить само­сто­я­тель­но.

В неко­то­рых слу­ча­ях заслу­жи­ва­ет вни­ма­ния топи­ка­ли­за­ция про­по­зи­ции, исполь­зу­е­мая для при­да­ния тек­сту раз­го­вор­но­го харак­те­ра: Что оная мумия в гро­бе лежит, не есть что нова­го (Прим. Вед. 1729: 89); Что же до васи­лис­ко­вои кожи над­ле­жит… о том искус­ство сви­де­тель­ству­ет… что то ничто иное есть как голый обман (Прим. Вед. 1732: 68); А что внут­рен­ния части могут от согни­тия так сохра­не­ны быть… то весь­ма не уди­ви­тель­но (Прим. Вед. 1739: 119); Что Гей­ду­ки при­том пред­став­ля­ют себе толь­ко мно­гия уди­ви­тель­ныя дей­ствия, о том я с одной сто­ро­ны сожа­лею, для того что страх в язве весь­ма опа­сен, а с дру­гой раду­юсь (Там же: 127).

В ста­тье о васи­лис­ках отме­ча­ет­ся изящ­ная коль­це­вая ком­по­зи­ция: посыл, задан­ный в нача­ле ста­тьи, полу­ча­ет в ее кон­це отклик, под­во­дя­щий неуте­ши­тель­ный итог попыт­кам дока­зать воз­мож­ность эмпи­ри­че­ско­го позна­ния васи­лис­ков: Те, кото­рые дума­ют буд­то васи­лис­ки когда нибудь да были, хотят оное тем дока­зать, что их дру­гие виде­ли… По чемуж то узнать что они взгля­дом уби­ва­ют? Кото­рых васи­лис­ки вида­ли, те от тово либо умер­ли, либо нет. Буде они умер­ли, то как они могут сви­де­тель­ство­вать что то от взгля­ду зде­ла­лось; буде же они от тово не умер­ли, то васи­лис­ко­вы гла­за не так вре­ди­тель­ны, как о них дума­ют (Прим. Вед. 1732: 61, 70).

Рас­суж­дая о явле­ни­ях, отно­ся­щих­ся к самым раз­ным аспек­там позна­ния окру­жа­ю­ще­го мира, авто­ры ста­тей «При­ме­ча­ний», будучи в боль­шин­стве сво­ей моло­ды­ми уче­ны­ми, полу­чив­ши­ми широ­кое евро­пей­ское обра­зо­ва­ние, при­дер­жи­ва­лись раци­о­на­ли­сти­че­ско­го взгля­да на изу­че­ние мира. Зна­чи­тель­ную роль в их науч­ных изыс­ка­ни­ях и рас­суж­де­ни­ях игра­ло поло­же­ние Иса­а­ка Нью­то­на о необ­хо­ди­мо­сти посто­ян­ных про­ве­рок соот­вет­ствия тео­рии дан­ным экс­пе­ри­мен­тов (так назы­ва­е­мое золо­тое пра­ви­ло нау­ки). В отдель­ных слу­ча­ях при опи­са­нии лож­ной при­ро­ды суе­ве­рий они мог­ли при­бе­гать к высме­и­ва­нию тра­ди­ци­он­но­го созна­ния, одна­ко слиш­ком частое исполь­зо­ва­ние иро­нии мог­ло вызвать оттор­же­ние со сто­ро­ны чита­те­ля, осно­ван­ное на вос­при­я­тии тек­ста как попыт­ки глум­ле­ния над чем-то, воз­мож­но, име­ю­щем отно­ше­ние к его жиз­ни. Частое апел­ли­ро­ва­ние в текстах инте­ре­су­ю­щих нас ста­тей к мне­ни­ям авто­ри­тет­ных иссле­до­ва­те­лей, веро­ят­нее все­го, не было бы пра­виль­но про­чи­та­но ауди­то­ри­ей, не обла­дав­шей долж­ны­ми зна­ни­я­ми, а сле­до­ва­тель­но, могу­щей попро­сту не понять весо­мо­сти отсыл­ки к мне­нию того или ино­го вид­но­го уче­но­го (в есте­ствен­но­на­уч­ных же ста­тьях подоб­ные отсыл­ки регу­ляр­ны). Таким обра­зом, наи­бо­лее дей­ствен­ным прин­ци­пом воз­дей­ствия на созна­ние ауди­то­рии было после­до­ва­тель­ное опро­вер­же­ние эмо­ци­о­наль­но­го вос­при­я­тия транс­цен­ден­таль­ных сущ­но­стей и логи­че­ское дока­за­тель­ство несо­сто­я­тель­но­сти тако­го вос­при­я­тия, в извест­ной сте­пе­ни осно­ван­ное на вовле­че­нии в про­цесс осмыс­ле­ния лич­но­го (как быто­во­го, так и интел­лек­ту­аль­но­го) опы­та чита­те­ля.

Интел­лек­ту­ал как соци­аль­ный тип, по мне­нию Ж. ле Гоф­фа, появ­ля­ет­ся в сред­не­ве­ко­вой Евро­пе толь­ко после воз­ник­но­ве­ния горо­дов [Ле Гофф 2003: 7]. Санкт-Петер­бург, осно­ван­ный по евро­пей­ской куль­тур­ной моде­ли, быст­ро стал интел­лек­ту­аль­ным цен­тром Рос­сии, в кото­ром воз­ник новый тип обра­зо­ван­но­го чело­ве­ка, умев­ше­го не толь­ко верить печат­но­му сло­ву ста­рых книг, но и обра­щать­ся к новым зна­ни­ям и новым точ­кам зре­ния на раци­о­наль­ной осно­ве. Пет­ров­ская эпо­ха откры­ла обще­ству опре­де­лен­ную сво­бо­ду част­ной жиз­ни и быто­во­го пове­де­ния [Пан­чен­ко 1980], но обо­зна­че­ние век­то­ра этой сво­бо­ды было недо­ста­точ­ным, ее сле­до­ва­ло пока­за­тель­ным при­ме­ром внед­рить в обще­ствен­ное созна­ние. Необ­хо­ди­мы были тек­сты неболь­шо­го объ­е­ма, рас­счи­тан­ные на раз­но­род­ную ауди­то­рию, напи­сан­ные доступ­но, увле­ка­тель­но и позна­ва­тель­но, сво­им содер­жа­ни­ем, мане­рой изло­же­ния и — импли­цит­но — самим сво­им суще­ство­ва­ни­ем поз­во­ляв­шие ста­вить под сомне­ние преж­ние моде­ли созна­ния. Логи­че­ски убе­ди­тель­ные, пуб­ли­ци­сти­че­ски ост­рые и сти­ли­сти­че­ски выве­рен­ные ста­тьи «При­ме­ча­ний» вполне соот­вет­ство­ва­ли удо­вле­тво­ре­нию этой потреб­но­сти.

© Малы­шев А. А., 2015

1. Берков П. Н. История русской журналистики XVIII века. М.; Л., 1952.

2. Биржакова Е. Э., Войнова Л. А., Кутина Л. Л. Очерки по исторической лексикологии русского языка XVIII века: языковые контакты и заимствования. Л., 1972.

3. Богданов К. А. О крокодилах в России: очерки из истории заимствований и экзотизмов. М., 2006.

4. Василевская И. А. Лексические новшества в русской литературной речи XVIII в. (иноязычно-русские однословы) // Русская литературная речь в XVIII веке: фразеологизмы, неологизмы, каламбуры. М., 1968. С. 176–200.

5. Виноградов В. В. Основные этапы истории русского языка // Виноградов В. В. Избранные труды: история рус. лит. языка. М., 1978. С. 10‑64.

6. Живов В. М. Язык и культура в России XVIII века. М., 1996.

7. Журналистика сферы досуга: учеб. пособие / под общ. ред. Л. Р. Дускаевой, Н. С. Цветовой. СПб., 2012.

8. Колесов В. В. История русского языка: учеб. пособие. СПб.; М., 2005.

9. Копелевич Ю. Х. Забытые страницы «Примечаний на ведомости» // Наука и культура России XVIII в. Л., 1984. С. 38–51.

10. Ле Гофф Ж. Интеллектуалы в средние века. СПб., 2003.

11. Малышев А. А. Внутритекстовые толкования лексики в немецком и русском текстах «Примечаний к Санкт-Петербургским ведомостям» // Acta linguistica petropolitana / СПб. 2013. Т. IX, ч. 2. С. 393–420.

12. Малышев А. А. Из истории борьбы с суевериями в России XVIII века: статья «О так называемых степенных годах» (1733 г.) // Логический анализ языка: числовой код в разных языках и культурах / под ред. Н. Д. Арутюнова. М., 2014а. С. 213–221.

13. Малышев А. А. Рассуждения о языке и стиле в «Примечаниях к Санкт-Петербургским ведомостям» (1728–1742) // Учен. зап. Петрозав. гос. ун-та. Сер. Общественные и гуманитарные науки. 2014б. № 3 (140). С. 62–65.

14. Невская Н. И. «Примечания на ведомости» как научный журнал // Наука и культура России XVIII в. Л., 1984. С. 5–37.

15. Николаев С. И. Литературная культура Петровской эпохи. СПб., 1996.

16. Очерки истории научного стиля русского литературного языка XVIII–XX вв. Т. 1, ч. 2. Пермь, 1994. 

17. Панченко А. М. Новые идеологические и художественные явления литературной жизни первой четверти XVIII века // История русской литературы: в 4 т. Т. 1. Древнерусская литература. Литература XVIII века. Л., 1980. URL: http://panchenko.pushkinskijdom.ru/Default.aspx?tabid=2213. 

18. Сорокин Ю. С. Развитие словарного состава русского литературного языка: 30–90-е годы ХIХ века. М.; Л., 1965а.

19. Сорокин Ю. С. О «Словаре русского языка XVIII века» // Сорокин Ю. С. Материалы и исследования по лексике русского языка XVIII века. М.; Л., 1965б. С. 5–42.

20. Язык и ментальность в русском обществе XVIII века / отв. ред. В. В. Колесов. СПб., 2013.

1. Berkov P. N. History of the Russian journalism of the XVIIIth century [Istorija russkoj zhurnalistiki XVIII veka]. Moscow; Leningrad, 1952.

2. Birzhakova E. E., Voynova L. A., Kutina L. L. Sketches on the historical lexicology of Russian of the XVIII century: language contacts and loans [Ocherki po istoricheskoj leksikologii russkogo jazyka XVIII veka: jazykovye kontakty i zaimstvovanija]. Leningrad, 1972.

3. Bogdanov K. A. About crocodiles in Russia: sketches from the history of loans and exotics [O krokodilah v Rossii: ocherki iz istorii zaimstvovanij i ekzotizmov]. Moscow, 2006.

4. Vasilevskaya I. A. Lexical innovations in the Russian literary speech of the XVIIIth century (the foreign-language-Russian one-word dictionaries) [Leksicheskie novshestva v russkoj literaturnoj rechi XVIII v. (inojazychno-russkie odnoslovy)] // The Russian literary speech in the XVIIIth century: phraseological units, neologisms, puns [Russkaja literaturnaja rech v XVIII veke: frazeologizmy, neologizmy, kalambury]. Moscow, 1968. P. 176–200.

5. Vinogradov V. V. Main stages of the Russian language of history [Osnovnye jetapy istorii russkogo jazyka] // Vinogradov V. V. Chosen works: history of the Russian literary language [Izbrannye trudy: istorija russkogo literaturnogo jazyka]. Moscow, 1978. P. 10–64.

6. Zhivov V. M. Language and culture in Russia the XVIIIth century [Jazyk i kul’tura v Rossii XVIII veka]. Moscow, 1996.

7. Journalism of the sphere of leisure [Zhurnalistika sfery dosuga]. St Petersburg, 2012.

8. Kolesov V. V. History of the Russian language [Istorija russkogo jazyka]. Moscow; St Petersburg, 2005.

9. Kopelevich Yu. H. The forgotten pages of the “Notes on the sheets” [Zabytye stranicy «Primechanij na vedomosti»] // Science and culture of Russia in the XVIIIth century [Nauka i kul’tura Rossii XVIII veka]. Leningrad, 1984. P. 38–51.

10. Le Goff J. Intellectuals in the Middle Ages [Intellektualy v srednie veka]. St Petersburg, 2003.

11. Malyshev A. A. Intratext interpretations of lexicon in the German and Russian texts of the “Notes to the Saint-Petersburg sheets” [Vnutritekstovye tolkovanija leksiki v nemeckom i russkom tekstah «Primechanij k Sankt-Peterburgskim vedomostjam»] // Acta linguistica petropolitana / St Petersburg. 2013. Vol. IX, pt 2. P. 393–420.

12. Malyshev A. A. From the history of the fight against superstitions in Russia in the XVIIIth century: the article “About so-called sedate years” (1733) [Iz istorii bor’by s sueverijami v Rossii XVIII veka: stat’ja «O tak nazyvaemyh stepennyh godah» (1733)] // Logical analysis of language: a numerical code in different languages and cultures [Logicheskij analiz jazyka: chislovoj kod v raznyh jazykah i kul’turah]. Moscow, 2014. P. 213–221.

13. Malyshev A. A. Reasonings on language and style in the “Notes to the Saint-Petersburg sheets” (1728–1742) [Rassuzhdenija o jazyke i stile v «Primechanijah k Sankt-Peterburgskim vedomostjam» (1728–1742)] // Proceedings of Petrozavodsk State University. Social Sciences and Humanities [Uchenye zapiski Petrozavodskogo gosudarstvennogo universiteta. Obshchestvennye i gumanitarnye nauki] / Petrozavodsk. 2014. Vol. 3 (140). P. 62–65.

14. Nevskaya N. I. “Notes on the sheets” as the scientific magazine [«Primechanija na vedomosti» kak nauchnyj zhurnal] // Science and culture of Russia in the XVIIIth century — Nauka i kul’tura Rossii XVIII veka [Nauka i kul’tura Rossii XVIII veka]. Leningrad, 1984. P. 5–37.

15. Nikolaev S. I. Literary culture of the epoch of Peter the Great [Literaturnaja kul’tura Petrovskoj jepohi]. St Petersburg, 1996.

16. Sketches of history of scientific style of the Russian literary language of the XVIII‑XXth centuries [Ocherki istorii nauchnogo stilja russkogo literaturnogo jazyka XVIII-XX vekov]. Vol. 1. pt 2. Perm, 1994.

17. Panchenko A. M. New ideological and art phenomena of literary life of the first quarter of the XVIIIth century [Novye ideologicheskie i hudozhestvennye javlenija literaturnoj zhizni pervoj chetverti XVIII veka] // History of the Russian literature: In 4 vol. Vol. 1. Old Russian literature. Literature of the XVIIIth century [Istorija russkoj literatury: v 4 t. T. 1. Drevnerusskaja literatura. Literatura XVIII veka]. Leningrad, 1980. URL: http://panchenko.pushkinskijdom.ru/Default.aspx?tabid=2213 

18. Sorokin Yu. S. Development of dictionary structure of the Russian literary language: 30–90th years of the XIXth century [Razvitie slovarnogo sostava russkogo literaturnogo jazyka: 30–90-e gody XIX veka]. Moscow; Leningrad, 1965.

19. Sorokin Yu. S. About “The dictionary of the Russian language of the XVIIIth century” [O «Slovare russkogo jazyka XVIII veka»] // Materials and researches on the lexicon of the Russian language of the XVIIIth century [Materialy i issledovanija po leksike russkogo jazyka XVIII veka]. Moscow; Leningrad, 1965. P. 5–42.

20. Language and mentality in the Russian society of the XVIIIth century [Jazyk i mental’nost’ v russkom obshhestve XVIII veka]. St Petersburg, 2013.