Понедельник, Сентябрь 16Институт «Высшая школа журналистики и массовых коммуникаций» СПбГУ

КОНЦЕПТУАЛЬНАЯ ПУБЛИЦИСТИКА СВЕТЛАНЫ АЛЕКСИЕВИЧ: КРИСТАЛЛИЗАЦИЯ ЖАНРА

В статье предлагается семиотический анализ произведений Светланы Алексиевич с целью уточнения их жанровой природы. Рассматриваются в семантическом аспекте способы конденсации информации, в том числе концептуальные метафоры, оксюмороны, а также имплицитные способы выражения концептуального содержания текстов, выявляется особая роль эпиграфов и интертекста в целом; эксплицируется содержание ключевых языковых знаков посредством анализа их сочетаемости с глагольными предикатами; конструкции с семантикой неагентивности описываются в связи с феноменом несвободы. 

В прагматическом аспекте анализируется образ автора как единство человека частного и социального, выясняются типы диалогического взаимодействия голосов персонажа с авторским дискурсом. В композиции особое внимание уделяется вступительной главе, представляющей собой минимализацию целого произведения. 

CONCEPTUAL JOURNALISM OF SVETLANA ALEKSIEVICH: GENRE’S CRYSTALLIZATION 

The paper proposes a semiotic analysis of the works of Svetlana Alexievich which aims to clarify the nature of their genre. In the semantic aspect, the methods of condensation of information, including conceptual metaphors, oxymorons and implicit ways of expressing of the conceptual content of the texts are considered, the special role of the epigraphs and intertextuality as a whole is revealed; the content of key linguistic signs through the compatibility with the verbal predicates is explicated; the semantics of “irrational” grammar constructions is described in connection with the phenomenon of denial of freedom. 

In the pragmatic aspect, the image of the author is analyzed as a unity of private and social, the types of dialogic interaction of characters’ voices with the author’s discourse are clarified. The introductory chapter is regarded as the “minimization” of the work. 

Ольга Ивановна Десюкевич, кандидат филологических наук, доцент кафедры стилистики и литературного редактирования Института журналистики Белорусского государственного университета 

E-mail: olga_des@rambler.ru

Olga Ivanovna Desyukevitch, Doctor of Philology, Assistant Professor of the Chair of Stylistics and Lliterary Editing of the Institute of Journalism of the Belarusian State University 

E-mail: olga_des@rambler.ru

Десюкевич О. И. Концептуальная публицистика Светланы Алексиевич: кристаллизация жанра // Медиалингвистика. 2017. № 2 (17). С. 31–40. URL: https://medialing.ru/konceptualnaya-publicistika-svetlany-aleksievich-kristallizaciya-zhanra/ (дата обращения: 16.09.2019).

Desyukevitch O. I. Conceptual journalism of Svetlana Aleksievich: genre’s crystallization. Media Linguistics, 2017, No. 2 (17), pp. 31–40. Available at: https://medialing.ru/konceptualnaya-publicistika-svetlany-aleksievich-kristallizaciya-zhanra/ (accessed: 16.09.2019). (In Russian)

УДК 81’42 
ББК 81.2 
ГРНТИ 16.31.61 
КОД ВАК 10.02.01 

Поста­нов­ка про­бле­мы. Свет­ла­на Алек­си­е­вич явля­ет­ся созда­те­лем осо­бо­го жан­ра, точ­ная дефи­ни­ция кото­ро­го вызы­ва­ет затруд­не­ния как у иссле­до­ва­те­лей, так и у само­го авто­ра. Н. Л. Лей­дер­ман и М. Н. Липо­вец­кий опре­де­ля­ют его как «поис­ко­вый жанр» в пуб­ли­ци­сти­ке [Лей­дер­ман, Липо­вец­кий 2006: 97] и воз­во­дят к про­из­ве­де­нию «Брест­ская кре­пость» Сер­гея Смир­но­ва; про­дол­жа­те­ля­ми жан­ра, по мне­нию этих иссле­до­ва­те­лей, ста­ли Алесь Ада­мо­вич (кото­ро­го Алек­си­е­вич назы­ва­ет сво­им учи­те­лем. — О. Д.), Дани­ил Гра­нин и Вла­ди­мир Колес­ник, авто­ры кни­ги «Я из огнен­ной дерев­ни». Вме­сте с тем в зару­беж­ных иссле­до­ва­ни­ях выска­зы­ва­ет­ся мне­ние о кни­гах Алек­си­е­вич как о про­из­ве­де­ни­ях худо­же­ствен­ной лите­ра­ту­ры [см.: Маэ­да 2015: 186]. Оль­га Седа­ко­ва счи­та­ет, что С. Алек­си­е­вич созда­ет из доку­мен­та­ли­сти­ки и жур­на­ли­сти­ки новый тип худо­же­ствен­ной лите­ра­ту­ры, в нем писа­тель пред­ла­га­ет тему сво­им собе­сед­ни­кам, выслу­ши­ва­ет их, а затем состав­ля­ет ком­по­зи­цию из рас­ска­зов, созда­ет слож­ное мно­го­го­ло­сие, в кото­ром избе­га­ет выска­зы­вать­ся пря­мо (URL: http://​www​.pravmir​.ru/​o​l​g​a​-​s​e​d​a​k​o​v​a​-​s​v​e​t​l​a​n​a​-​a​l​e​k​s​i​e​v​i​c​h​-​n​e​-​b​o​y​a​l​a​s​-​s​p​u​s​k​a​t​s​y​a​-​v​-ad). Заме­тим, что одним из пер­вых опре­де­ле­ний жан­ра, кото­рый дава­ла сама писа­тель­ни­ца, был «жанр голо­сов» [Алек­си­е­вич 1998: 165]. Жан­ро­вых опре­де­ле­ний, ука­зы­ва­ю­щих на поли­фо­нию как основ­ной при­знак, пред­ло­же­но мно­же­ство: «эпи­че­ски-хоро­вая про­за, роман-ора­то­рия, собор­ный роман» [см.: Сива­ко­ва 2003: 241]. В текстах Свет­ла­ны Алек­си­е­вич слож­но вза­и­мо­дей­ству­ет объ­ек­тив­ное и субъ­ек­тив­ное, в них есть чер­ты «пло­до­твор­но­го мыш­ле­ния», усло­ви­я­ми кото­ро­го явля­ют­ся спо­соб­ность «не толь­ко видеть объ­ект таким, каков он есть, но и видеть себя таким, каков ты есть, т. е. осо­зна­вать, каким обра­зом ты, как изу­ча­ю­щий, свя­зан с объ­ек­том изу­че­ния», и, кро­ме того, эмо­ци­о­наль­ная связь с объ­ек­том изу­че­ния, «живой и силь­ный инте­рес», «не отстра­нен­ность, а ува­же­ние» к нему [Фромм 2000: 500–501]. Такой поли­фо­ни­че­ский текст выпол­ня­ет функ­цию кол­лек­тив­ной памя­ти, он созда­ет­ся авто­ром с целью позна­ния, все­гда болез­нен­но­го, посколь­ку опи­сы­ва­ет сов­мест­ный опыт осмыс­ле­ния тра­ги­че­ско­го собы­тия. Каж­дая кни­га име­ет целью избав­ле­ние от заблуж­де­ний, мыс­лит­ся как инстру­мент очи­ще­ния, исце­ле­ния: Дья­во­лу надо пока­зы­вать зер­ка­ло. Что­бы он не думал, что неви­дим. Вот и ответ на вопрос: зачем эта кни­га. Все дело в при­зра­ках. Если мы не убьем их, они убьют нас… [Алек­си­е­вич 1998: 250]. Автор стре­мит­ся обна­ру­жить наши ауто­сте­рео­ти­пы, поста­вить под сомне­ние наши пред­став­ле­ния о себе, чем про­во­ци­ру­ет порой рез­кую обще­ствен­ную реак­цию. На это ука­зы­ва­ет в рабо­те о кни­ге «У вой­ны не жен­ское лицо» Сихо Маэ­да: «Ее текст не толь­ко рас­кры­ва­ет подав­лен­ную „прав­ду“, а функ­ци­о­ни­ру­ет как „трав­ма­ти­че­ское“ отно­си­тель­но вся­ких мифо­ло­ги­зи­ро­ван­ных изоб­ра­же­ний вой­ны» [Маэ­да 2015: 195].

Учи­ты­вая име­ю­щий­ся опыт осмыс­ле­ния жан­ро­вой при­ро­ды про­из­ве­де­ний Свет­ла­ны Алек­си­е­вич, пред­ла­га­ем в дан­ной рабо­те семи­о­ти­че­ский ана­лиз тек­стов (уде­лив боль­шее вни­ма­ние послед­ним про­из­ве­де­ни­ям «Чер­но­быль­ская молит­ва» и «Вре­мя секонд хэнд») с целью выяс­нить спо­со­бы кон­ден­са­ции опы­та мно­гих людей, оха­рак­те­ри­зо­вать, как от тек­ста к тек­сту совер­шен­ство­ва­лась повест­во­ва­тель­ная тех­ни­ка и фор­ми­ро­ва­лась поли­фо­ни­че­ская струк­ту­ра, опре­де­лив место автор­ско­го голо­са в ней.

Ком­по­зи­ци­он­но-рече­вая струк­ту­ра жан­ра. В пер­вой кни­ге — «У вой­ны не жен­ское лицо» — пред­став­ле­ны вос­по­ми­на­ния о войне, сгруп­пи­ро­ван­ные на осно­ве при­над­леж­но­сти пер­со­на­жей к опре­де­лен­ной ген­дер­ной груп­пе, такая орга­ни­за­ция тек­ста поз­во­ли­ла «сум­ми­ро­вать» опыт мно­гих людей, создать ряд порт­ре­тов — соци­аль­ных типов. Отдель­ные гла­вы вклю­ча­ли в себя вос­по­ми­на­ния раз­ных людей, напри­мер: одна часть объ­еди­ня­ла моно­ло­ги мед­се­стер и вра­чей, дру­гая — жен­щин, участ­во­вав­ших в сопро­тив­ле­нии в тылу, тре­тья — зенит­чиц и пред­ста­ви­тель­ниц дру­гих родов войск, чет­вер­тая — жен­щин, выпол­няв­ших быто­вую рабо­ту на фрон­те, — были ото­бра­ны раз­но­об­раз­ные кате­го­рии пер­со­на­жей (отдель­ная гла­ва кни­ги состо­ит из рас­ска­зов о мате­рях) — такой мно­го­ас­пект­ный под­ход, созда­ю­щий эффект фасе­точ­но­го зре­ния, был спо­со­бен, по замыс­лу авто­ра, пред­ста­вить целост­но жен­ский взгляд на вой­ну. Автор­ский текст «рас­тво­рен» в повест­во­ва­нии: каж­дая гла­ва начи­на­ет­ся с автор­ско­го вступ­ле­ния, пере­хо­ды от одно­го рас­ска­за к дру­го­му так­же при­над­ле­жат автор­ско­му голо­су, ино­гда они име­ют отчет­ли­во быто­вой харак­тер. Подоб­ная повест­во­ва­тель­ная струк­ту­ра свой­ствен­на так­же вто­рой кни­ге, «Послед­ние сви­де­те­ли», в кото­рой собра­ны дет­ские вос­по­ми­на­ния о Вели­кой Оте­че­ствен­ной войне.

Ком­по­зи­ци­он­но-рече­вая струк­ту­ра тек­ста начи­на­ет услож­нять­ся в кни­ге, посвя­щен­ной войне в Афга­ни­стане, в ней основ­ной текст обрам­ля­ет­ся пред­тек­стом и эпи­ло­гом. В «Цин­ко­вых маль­чи­ках» впер­вые моно­ло­ги пер­со­на­жей, откро­вен­но гово­ря­щих о боли и пре­ступ­ле­ни­ях, начи­на­ют вклю­чать в себя анек­до­ты; так серьез­ное и сугу­бо лич­ное сме­ня­ет­ся фами­льяр­ным, под­черк­ну­то лишен­ным автор­ства, как бы все­на­род­ным [Шме­ле­ва, Шме­лев 2002: 196–197]. Услож­ня­ет­ся и автор­ская речь: всту­пи­тель­ная гла­ва пред­став­ля­ет собой днев­ни­ко­вые запи­си, автор таким обра­зом пред­ста­ет перед чита­те­лем как чело­век част­ный, пре­дель­но искрен­ние моно­ло­ги пер­со­на­жей пред­ва­ря­ют­ся столь­ко же откро­вен­ным раз­мыш­ле­ни­ем авто­ра. В эпи­ло­ге «Цин­ко­вых маль­чи­ков» автор пере­хо­дит к рас­суж­де­нию от мы, автор име­ет интел­лек­ту­аль­ное муже­ство пере­осмыс­ли­вать свой опыт и при­зы­ва­ет к муже­ству чита­те­ля: Два пути: позна­ние исти­ны или спа­се­ние от исти­ны. Опять спря­чем­ся? [Алек­си­е­вич 1998: 176]; У нас было мно­го богов, одни теперь на свал­ке, дру­гие в музее. Сде­ла­ем же богом Исти­ну. И будем отве­чать перед ней каж­дый за свое, а не, как нас учи­ли, всем клас­сом, всем кур­сом, всем кол­лек­ти­вом… Всем наро­дом… Будем мило­серд­ны к тем, кто запла­тил за про­зре­нье боль­ше нас [Там же: 177]. Посте­пен­но фор­ми­ру­ет­ся диа­ло­ги­че­ская струк­ту­ра тек­ста, орга­ни­зу­ю­щая слож­ную рабо­ту по сов­мест­но­му фор­му­ли­ро­ва­нию смыс­лов, чему спо­соб­ству­ют эпи­гра­фы к частям кни­ги — в сле­ду­ю­щих кни­гах этот аспект интер­тек­сту­аль­но­сти при­об­ре­тет важ­ней­шее зна­че­ние, — а кро­ме того, воз­ни­ка­ют непря­мые диа­ло­ги­че­ские отно­ше­ния меж­ду голо­са­ми пер­со­на­жей и голо­сом авто­ра, что реа­ли­зу­ет­ся в виде цита­ций в дис­кур­се авто­ра: Чело­ве­ка в чело­ве­ке немно­го — вот что я понял на войне (из моно­ло­га рядо­во­го) [Там же: 110]; Что ищу в Свя­щен­ном Писа­нии? Вопро­сы или отве­ты? Какие вопро­сы и какие отве­ты? Сколь­ко в чело­ве­ке чело­ве­ка? (из вступ­ле­ния к тре­тьей части) [Там же: 119]. Объ­ем импли­цит­но выра­жен­ной инфор­ма­ции воз­рас­та­ет, посте­пен­но фор­ми­ру­ет­ся жанр, важ­ней­шей кате­го­ри­ей кото­ро­го ста­но­вит­ся вер­ти­каль­ный кон­текст.

В сле­ду­ю­щих кни­гах диа­ло­ги­че­ское вза­и­мо­дей­ствие голо­сов ста­но­вит­ся все более мно­го­об­раз­ным: моно­ло­ги атри­бу­ти­ро­ван­ных пер­со­на­жей сме­ня­ют­ся поли­ло­га­ми, фраг­мен­та­ми рас­суж­де­ний мно­гих людей, выдерж­ка­ми из пуб­ли­ка­ций в СМИ; в кни­ге «Вре­мя секонд хэнд» неко­то­рые гла­вы пред­став­ля­ют собой диа­лог пер­со­на­жей, пред­ла­га­ю­щих аль­тер­на­тив­ную кон­цеп­ту­а­ли­за­цию собы­тий. В завер­шен­ном виде ком­по­зи­ция кни­ги — какой она пред­ста­ет в «Чер­но­быль­ской молит­ве» и «Вре­ме­ни секонд хэнд» — име­ет харак­тер­ную ввод­ную часть, слов­но сум­ми­ру­ю­щую ска­зан­ное пер­со­на­жа­ми, пре­дель­но кон­ден­си­ру­ю­щую кон­цеп­ту­аль­ное содер­жа­ние клю­че­во­го язы­ко­во­го зна­ка. Всту­пи­тель­ным гла­вам дают­ся раз­вер­ну­тые заго­лов­ки: в кни­ге «Зача­ро­ван­ные смер­тью», впо­след­ствии пере­ра­бо­тан­ной в кни­гу «Вре­мя секонд хэнд», она назы­ва­ет­ся «От авто­ра, или О бес­си­лии сло­ва и о той преж­ней жиз­ни, кото­рая назы­ва­лась соци­а­лиз­мом», в кни­ге «Чер­но­быль­ская молит­ва» автор­ское вступ­ле­ние оза­глав­ле­но «Интер­вью авто­ра с самим собой о про­пу­щен­ной исто­рии и о том, поче­му Чер­но­быль ста­вит под сомне­ние нашу кар­ти­ну мира». Спо­со­ба­ми кон­ден­си­ро­вать инфор­ма­цию в инди­ви­ду­аль­ном язы­ке С. Алек­си­е­вич явля­ют­ся так­же миро­воз­зрен­че­ские мета­фо­ры и оксю­мо­ро­ны.

«Чер­но­быль­ская молит­ва». Кон­цеп­ту­аль­ные мета­фо­ры, экс­пли­ци­ро­ван­ные в виде бино­ми­на­тив­ных кон­струк­ций, настоль­ко частот­ны в автор­ском дис­кур­се ана­ли­зи­ру­е­мо­го тек­ста, а так­же в интер­вью С. Алек­си­е­вич, что мож­но рас­смат­ри­вать как один из «при­выч­ных» для нее спо­со­бов когни­тив­ной дея­тель­но­сти [см.: Лакофф, Джон­сон 2008]. В них фор­му­ли­ру­ет­ся семан­ти­че­ский вывод авто­ра. В таких кон­струк­ци­ях, как [Чер­но­быль] собы­тие — чудо­ви­ще; Чер­но­быль для них — не мета­фо­ра и не сим­вол, он — их дом; Чер­но­быль — тай­на, непро­чтен­ный знак, загад­ка ХХI века, вызов ему; Чер­но­быль — ката­стро­фа вре­ме­ни, выра­же­на автор­ская оцен­ка. Кро­ме того, Алек­си­е­вич осо­бен­но под­чер­ки­ва­ет, что рас­смат­ри­ва­ет Чер­но­быль как нача­ло новой исто­рии, собы­тие, не толь­ко изме­нив­шее жизнь, но и раз­вен­чав­шее преж­ние пред­став­ле­ния о мире, кото­рые не выдер­жа­ли это­го испы­та­ния. Отно­ше­ние чело­ве­ка, пере­жив­ше­го ката­стро­фу, ко вре­ме­ни автор опи­сы­ва­ет посред­ством шекс­пи­ров­ской цита­ты: «Порва­лась связь вре­мен». 

Здесь сле­ду­ет отме­тить, что таким же обра­зом — посред­ством кон­цеп­ту­аль­ных мета­фор — часто мыс­лят и герои Алек­си­е­вич. Они (мета­фо­ры) ока­за­лись очень важ­ны для авто­ра, часто воз­ни­ка­ют в ее интер­вью: Чер­но­быль — это ката­стро­фа рус­ской мен­таль­но­сти; [бело­ру­сы] «чер­ные ящи­ки» — мы запи­сы­ва­ем инфор­ма­цию для буду­ще­го; о нас, бело­ру­сах, мир узнал после Чер­но­бы­ля. Это было окно в Евро­пу. Мы одно­вре­мен­но и его жерт­вы, и его жре­цы. В неко­то­рых слу­ча­ях раз­вер­ну­тая в бино­ми­на­тив­ную кон­струк­цию мета­фо­ра в дис­кур­се героя выра­жа­ет сход­ный с автор­ским семан­ти­че­ский вывод, как, напри­мер, Чер­но­быль — выход в бес­ко­неч­ность [Алек­си­е­вич 1998: 305]. В дру­гих слу­ча­ях кон­цеп­ту­а­ли­за­ция геро­ев про­ти­во­ре­чит автор­ской. Так, один из геро­ев осуж­да­ет людей, кото­рые рас­смат­ри­ва­ют ста­тус жерт­вы ката­стро­фы как воз­мож­ность полу­чать бес­плат­но жиз­нен­ные бла­га: «Если бы не было Чер­но­бы­ля». Сра­зу гла­за с пово­ло­кой — скор­бим. Дай­те! Дай­те нам! Что­бы было что делить. Кор­муш­ка! Гро­мо­от­вод! [Там же: 349]. 

Для экс­пли­ка­ции содер­жа­ния язы­ко­во­го зна­ка Чер­но­быль в про­из­ве­де­нии рас­смот­рим его соче­та­е­мость, отме­тив пози­ции, в кото­рых он интер­пре­ти­ру­ет­ся мета­фо­ри­че­ски с помо­щью гла­голь­ных пре­ди­ка­тов. В пози­ции субъ­ек­та он свя­зан с гла­го­ла­ми сози­да­ния, воз­дей­ствия, раз­ру­ше­ния и при­об­ре­та­ет сле­ду­ю­щие зна­че­ния: ‘то, что изме­ня­ет чело­ве­ка, чело­ве­че­ство в целом’: Появ­ля­ет­ся дру­гое чув­ство вре­ме­ни. И это всё — Чер­но­быль. То же он сотво­рил с нашим отно­ше­ни­ем к про­шло­му, фан­та­сти­ке, зна­ни­ям [Там же: 49]; ‘то, что усу­губ­ля­ет соци­аль­ную ката­стро­фу’: Чер­но­быль уско­рил раз­вал Совет­ско­го Сою­за. Взо­рвал импе­рию [Там же: 187]; ‘учи­тель, застав­ля­ю­щий чело­ве­ка взрос­леть’: Чер­но­быль осво­бож­дал нас. Учи­лись быть сво­бод­ны­ми [Там же: 199], У нас была дет­ская кар­ти­на мира. Жили по бук­ва­рю. Не одни мы, а всё чело­ве­че­ство ста­ло умнее после Чер­но­бы­ля. Повзрос­ле­ло. Всту­пи­ло в дру­гой воз­раст [Там же: 188]; ‘то, что застав­ля­ет чело­ве­ка боять­ся сво­е­го буду­ще­го’: Чер­но­быль уда­рил по наше­му вооб­ра­же­нию. По наше­му буду­ще­му… Мы испу­га­лись буду­ще­го [Там же: 204]; ‘тво­ря­щее нача­ло, собы­тие, пре­вра­ща­ю­щее бело­ру­сов в нацию’: Так нор­веж­цам нужен был Григ, а евре­ям Шолом-Алей­хем, как центр кри­стал­ли­за­ции, вокруг чего они смог­ли объ­еди­нить­ся и осо­знать себя. А у нас это — Чер­но­быль… Что-то лепит он из нас… Тво­рит… Теперь мы ста­ли наро­дом. А не доро­гой — из Рос­сии в Евро­пу или из Евро­пы в Рос­сию. Толь­ко теперь… [Там же: 314]; Еще вер­нем­ся к нему, он откро­ет­ся нам глуб­же. Ста­нет свя­ты­ней. Сте­ной пла­ча. А пока фор­му­лы нет. Идей нет [Там же: 342].

В пози­ции объ­ек­та знак семан­ти­зи­ру­ет­ся с помо­щью гла­го­лов воз­дей­ствия, раз­ру­ше­ния, интел­лек­ту­аль­ной обра­бот­ки и эмо­ци­о­наль­но­го отно­ше­ния, акту­а­ли­зи­ру­ют­ся сле­ду­ю­щие зна­че­ния: ‘ору­дие, при­ду­ман­ное чело­ве­ком для уни­что­же­ния’: Чер­но­бы­лем чело­век замах­нул­ся на всё, на весь боже­ствен­ный мир [Там же: 45]; ‘яд’: …у кого все внут­ри отрав­ле­но им, а не толь­ко зем­ля и воз­дух [Там же: 41]; ‘собы­тие, кото­рое долж­но быть поня­то и таким обра­зом пере­жи­то’: Если бы мы побе­ди­ли Чер­но­быль или поня­ли до кон­ца, то дума­ли и писа­ли о нем боль­ше [Там же: 48]; ‘объ­ект люб­ви’: Мы любим Чер­но­быль. Полю­би­ли. Это опять най­ден­ный смысл нашей жиз­ни, смысл наше­го стра­да­ния [Там же: 437].

Дру­гим спо­со­бом выра­зить кон­цеп­ту­аль­ную инфор­ма­цию кон­ден­си­ро­ван­но явля­ет­ся оксю­мо­рон, свой­ствен­ная ему пара­док­саль­ная семан­ти­ка свя­за­на с общей иде­ей цик­ла про­из­ве­де­ний С. Алек­си­е­вич, назван­но­го ею «Уто­пи­ей». Они поз­во­ля­ют под­черк­нуть абсурд­ность наших преж­них пред­став­ле­ний о мире, с одной сто­ро­ны, и гло­баль­ные изме­не­ния в миро­воз­зре­нии, кото­рые долж­ны про­изой­ти в созна­нии пере­жив­ших такой страш­ный опыт, — с дру­гой.

Типы диа­ло­ги­че­ско­го вза­и­мо­дей­ствия голо­сов пер­со­на­жей и автор­ско­го голо­са при вве­де­нии оксю­мо­ро­нов мно­го­об­раз­ны, раз­ли­ча­ет­ся и сте­пень транс­фор­ма­ции исход­но­го сооб­ще­ния в дис­кур­сах геро­ев при их пере­ме­ще­нии в автор­ский дис­курс. В неко­то­рых слу­ча­ях меня­ет­ся лишь план выра­же­ния в направ­ле­нии акту­а­ли­за­ции оцен­ки, уси­ле­ния экс­прес­сии, как, напри­мер, в слу­чае с фраг­мен­том Хоро­ни­ли зем­лю в зем­ле… Новое чело­ве­че­ское заня­тие [Там же: 266], кото­рый в автор­ском вступ­ле­нии транс­фор­ми­ру­ет­ся в фигу­ру речи: зани­ма­лись новым чело­ве­че­ским нече­ло­ве­че­ским делом [Там же: 43]. Ино­гда речь пер­со­на­жа, будучи заим­ство­ван­ной в автор­скую речь, меня­ет кон­текст в направ­ле­нии, необ­хо­ди­мом авто­ру. Так, напри­мер, про­изо­шло со сле­ду­ю­щим фраг­мен­том: Я поня­ла, что Чер­но­быль даль­ше Колы­мы и Освен­ци­ма… И Холо­ко­ста… Ясно ли я выра­жа­юсь? Чело­век с топо­ром и луком, даже с гра­на­то­ме­том и газо­вы­ми каме­ра­ми не мог убить всех. Но чело­век с ато­мом… Тут… Вся зем­ля в опас­но­сти [Там же: 289]. Оче­вид­но, что в кон­тек­сте дис­кур­са героя срав­не­ние Чер­но­бы­ля с Освен­ци­мом и Холо­ко­стом выяв­ля­ет боль­шую сте­пень опас­но­сти ато­ма, спо­соб­но­го истре­бить все живое на Зем­ле. В кон­тек­сте автор­ско­го дис­кур­са этот слу­чай сопо­став­ле­ния попа­да­ет в общее рас­суж­де­ние об убий­стве живот­ных в зара­жен­ной зоне, наи­бо­лее глу­бо­кое с точ­ки зре­ния интер­тек­сту­аль­но­сти — в нем акту­а­ли­зи­ру­ют­ся древ­не­еги­пет­ские пред­став­ле­ния о вине чело­ве­ка перед живот­ны­ми, цити­ру­ет­ся Еван­ге­лие. В таком кон­тек­сте смысл фраг­мен­та меня­ет­ся, он под­чер­ки­ва­ет автор­скую мысль о вине и ответ­ствен­но­сти чело­ве­ка перед живот­ны­ми. Ино­гда оцен­ки геро­ев и авто­ра диа­мет­раль­но про­ти­во­по­лож­ны, в таком слу­чае автор­ское утвер­жде­ние зву­чит как репли­ка в спо­ре. Так, один из геро­ев утвер­жда­ет: Назы­ва­ют ее ава­ри­ей, ката­стро­фой. А была вой­на. И наши чер­но­быль­ские памят­ни­ки похо­жи на воен­ные [Там же: 229]. Автор же, неод­но­крат­но акцен­ти­ру­ю­щий мысль о том, что сме­ши­вать вой­ну и ката­стро­фу — зна­чит совер­шать ошиб­ку, спо­рит со сво­им геро­ем: Но чело­век не хочет об этом думать, пото­му что не заду­мы­вал­ся над этим нико­гда, он пря­чет­ся за то, что ему зна­ко­мо. За про­шлое. Даже памят­ни­ки Чер­но­бы­ля похо­жи на воен­ные… [Там же: 42]. Типы отно­ше­ния автор­ско­го голо­са и голо­сов пер­со­на­жей пред­став­ле­ны здесь дале­ко не пол­но, одна­ко про­ана­ли­зи­ро­ван­ные цита­ции в неко­то­рой сте­пе­ни поз­во­ля­ют пред­ста­вить направ­ле­ние пере­осмыс­ле­ния авто­ром суж­де­ний пер­со­на­жа и оха­рак­те­ри­зо­вать праг­ма­ти­че­ски жанр, создан­ный Свет­ла­ной Алек­си­е­вич.

Для Алек­си­е­вич, как и для части пер­со­на­жей, осмыс­ле­ние Чер­но­бы­ля нераз­рыв­но свя­за­но с осмыс­ле­ни­ем себя, сво­е­го пред­на­зна­че­ния, смыс­ла пере­жи­то­го. Эту часть кон­цеп­ту­аль­ной инфор­ма­ции поз­во­ля­ет рас­крыть ана­лиз эпи­гра­фа к цело­му тек­сту. Сло­ва Мера­ба Мамар­да­шви­ли из интер­вью 1990 г. (в запи­си У. Тирон­са) — «Мы воз­дух, мы не зем­ля» — не упо­ми­на­ют­ся во всту­пи­тель­ной гла­ве. Нали­чие в ней лек­се­мы зем­ля ниче­го не про­яс­ня­ет, посколь­ку в кон­тек­сте автор­ско­го дис­кур­са зем­ля и воз­дух харак­те­ри­зу­ют­ся как отрав­лен­ные в рав­ной сте­пе­ни. У М. Мамар­да­шви­ли зем­ля и воз­дух про­ти­во­по­став­ля­ют­ся на осно­ва­нии кон­но­та­тив­ных ком­по­нен­тов ‘лег­кое / тяже­лое’: гру­зи­нам, по сло­вам фило­со­фа, свой­ствен­на тра­ги­че­ская лег­кость, весе­лый тра­гизм, талант радо­сти. Свой­ство это про­яв­ля­ет­ся в пове­ден­че­ской мак­си­ме «не быть в тягость окру­жа­ю­щим». Фило­соф так объ­яс­ня­ет это свой­ство: «Запре­ще­но пере­но­сить на пле­чи дру­гих тяжесть соб­ствен­ной судь­бы и сво­их соб­ствен­ных бед. Нель­зя жало­вать­ся. Нуж­но пить, весе­лить­ся. Талант неза­кон­ной радо­сти или талант жиз­ни — он дей­стви­тель­но одна из исто­ри­че­ских цен­но­стей куль­ту­ры. Ну есть, есть у гру­зин талант радо­сти. <…> Мы, гру­зи­ны, — воз­дух, мы не зем­ля! И это оку­па­ет­ся» [Мамар­да­шви­ли 1990]. Пло­до­твор­ное осмыс­ле­ние тра­ге­дии, по мыс­ли фило­со­фа, при­во­дит чело­ве­ка в ров­ное радост­ное состо­я­ние.

Мож­но про­сле­дить связь меж­ду эпи­гра­фом и сло­ва­ми одно­го из геро­ев, кото­рый гово­рит о бело­ру­сах, что это люди зем­ли, а не неба: У нас, бело­ру­сов, нет Тол­сто­го. Нет Пуш­ки­на. А есть Янка Купа­ла… Якуб Колос… Они писа­ли о зем­ле… Мы люди зем­ли, а не неба. Наша моно­куль­ту­ра — кар­тош­ка, мы ее копа­ем, садим и все вре­мя в зем­лю гля­дим. Долу! Вниз! А если вски­нет чело­век голо­ву, то не выше аисти­но­го гнез­да. Ему это уже и высо­ко, это и есть для него небо. А неба, кото­рое зовет­ся кос­мо­сом, у нас нет, в нашем созна­нии оно отсут­ству­ет [Там же: 314]. В инте­ре­су­ю­щих нас лек­се­мах акту­а­ли­зи­ру­ет­ся иная, чем у Мамар­да­шви­ли, семан­ти­ка — ‘дале­кая / близ­кая пер­спек­ти­ва’, может быть, ‘вре­мен­ное / веч­ное’. Заме­тим, что мысль пер­со­на­жа, не вошед­шая в автор­скую гла­ву, тем не менее опо­сре­до­ван­но воз­ни­ка­ет в сло­вах авто­ра, она акту­а­ли­зи­ро­ва­на в одном из интер­вью, в том фраг­мен­те, когда С. Алек­си­е­вич объ­яс­ня­ет, как для нее раз­ли­ча­ют­ся бело­рус­ская и рус­ская куль­ту­ры: «Мож­но смот­реть на мир с боль­шой высо­ты, кос­ми­че­ской, а мож­но смот­реть с высо­ты гнез­да аиста. Бело­рус­ский взгляд. И ниче­го в этом уди­ви­тель­но­го нет. Это раз­ные само­до­ста­точ­ные куль­ту­ры. Совсем дру­гое осве­ще­ние, когда смот­ришь на все наше не толь­ко из исто­рии, но из кос­мо­са. Мир тогда един, в нем не толь­ко чело­век во гла­ве, но и пти­ца, и дере­во. Все жизнь. Это­му я научи­лась у Чер­но­бы­ля» [Юфе­ро­ва 2008].

Одна­ко для экс­пли­ка­ции смыс­ла важ­на, конеч­но же, не толь­ко оппо­зи­ция, но и ее отме­чен­ный член — воз­дух, ‘веч­ное’, ‘кос­ми­че­ское’. На интер­тек­стуль­ном уровне, таким обра­зом, выра­жа­ет­ся авто­ром идея необ­хо­ди­мо­сти пло­до­твор­но­го мыш­ле­ния, при­об­ре­те­ния ино­го взгля­да на мир, свой­ствен­но­го чело­ве­ку, кото­рый не пуга­ет­ся, а пыта­ет­ся осмыс­лить свой опыт, научить­ся у него чему-то, изме­нить свою систе­му цен­но­стей, если она не спо­соб­на помочь ему спра­вить­ся с ситу­а­ци­ей, научить­ся мыс­лить более гло­баль­но, при­об­ре­сти иную пер­спек­ти­ву.

В создан­ном Свет­ла­ной Алек­си­е­вич жан­ре кон­цеп­ту­а­ли­за­ция цен­траль­но­го поня­тия — Чер­но­бы­ля — осу­ществ­ля­ет­ся в про­стран­стве диа­ло­га, как на его «гори­зон­таль­ном уровне», в диа­ло­ге авто­ра с геро­я­ми, так и на «вер­ти­каль­ном», в диа­ло­ге авто­ра с куль­тур­ным кон­тек­стом. При­чем на пер­вом уровне осо­бен­но важ­ны­ми для экс­пли­ка­ции смыс­ла ока­за­лись кон­цеп­ту­аль­ные мета­фо­ры и оппо­зи­ции, а на вто­ром — вза­и­мо­от­но­ше­ния голо­са пер­со­на­жа и тек­ста М. Мамар­да­шви­ли, взя­то­го в каче­стве эпи­гра­фа.

«Вре­мя секонд хэнд». В кни­ге, завер­ша­ю­щей исто­рию «крас­но­го» чело­ве­ка, голо­са пер­со­на­жей раз­ли­ча­ют­ся по шка­ле «инди­ви­ду­аль­ное — обоб­щен­ное»: наи­бо­лее выде­лен­ны­ми ока­зы­ва­ют­ся моно­ло­ги кон­крет­ных людей, о кото­рых сооб­ща­ет­ся мини­маль­ная инфор­ма­ция (имя, воз­раст, род заня­тий), в каче­стве вступ­ле­ния в каж­дую из частей кни­ги пред­ла­га­ет­ся хор неа­т­ри­бу­ти­ро­ван­ных голо­сов, назы­ва­е­мый «Из улич­но­го шума и раз­го­во­ра на кухне», наи­ме­нее пер­со­ни­фи­ци­ро­ван­ным явля­ет­ся рече­вой жанр анек­до­та. Сосу­ще­ство­ва­ние, пере­пле­те­ние голо­сов авто­ра и пер­со­на­жей раз­но­го пла­на фор­ми­ру­ет про­стран­ство диа­ло­га, кото­рое допол­ни­тель­но услож­ня­ет интер­текст, тра­ди­ци­он­но пред­став­лен­ный в кни­гах Свет­ла­ны Алек­си­е­вич боль­шим коли­че­ством цитат (В. Шала­мо­ва, Ф. Досто­ев­ско­го, А. Чехо­ва), цитат­ных заго­лов­ков, а так­же эпи­гра­фа­ми Дави­да Рус­се и Ф. Сте­пу­на. 

Семан­ти­че­ское про­стран­ство тек­ста моде­ли­ру­ет­ся вокруг базо­во­го кон­цеп­та «сво­бо­да», а так­же выбран­ной в каче­стве цен­траль­ной кате­го­рии вре­ме­ни. Соб­ствен­но, про­бле­ма мыш­ле­ния в ста­рых кате­го­ри­ях о вре­ме­ни сфор­му­ли­ро­ва­на в мета­фо­ри­че­ском заго­лов­ке кни­ги, смысл кото­ро­го автор пояс­ня­ет в интер­вью: «Пото­му что идеи, сло­ва — всё с чужо­го пле­ча, как буд­то вче­раш­нее, ношен­ное. Никто не зна­ет, как долж­но быть, что нам помо­жет, и все поль­зу­ют­ся тем, что зна­ли когда-то, что было про­жи­то кем-то, преж­ним опы­том. Пока, к сожа­ле­нию, вре­мя секонд хэнд. Но мы начи­на­ем при­хо­дить в себя и осо­зна­вать себя в мире» [Алек­си­е­вич 2013: 503]. Мыш­ле­ние в мета­фо­рах оста­ет­ся одним из самых про­дук­тив­ных для авто­ра спо­со­бов осмыс­ле­ния про­шед­шей эпо­хи в ана­ли­зи­ру­е­мом тек­сте, при­чем мета­фо­ры воз­ни­ка­ют как в дис­кур­се авто­ра, так и в моно­ло­гах геро­ев. При­ве­дем наи­бо­лее яркие: рас­пад Совет­ско­го Сою­за, завер­ше­ние эпо­хи кон­цеп­ту­а­ли­зи­ру­ет­ся как соци­а­ли­сти­че­ская дра­ма, как выход из замкну­то­го поме­ще­ния (Если ты сидишь в закры­том лиф­те, то меч­та­ешь об одном — что­бы лифт открыл­ся… Дали немно­го поды­шать, а сей­час все захлоп­нет­ся. Заго­нят назад в клет­ку, вма­жут нас сно­ва в асфальт [Там же: 75]), при­чем для неко­то­рых это совсем неже­ла­тель­ный выход (Может, это была тюрь­ма, но мне теп­лее в этой тюрь­ме [Там же: 97]), как раз­ру­ше­ние ста­ро­го и созда­ние ново­го (Дума­ли, что сло­ма­ем этот барак. Постро­им что-то новое [Там же: 24]); опыт новой жиз­ни подо­бен отрезв­ле­нию (Боль­ше было тех, кого сво­бо­да раз­дра­жа­ла. Из-под нар­ко­за идеи выхо­ди­ли мед­лен­но [Там же: 10]) и при­во­дит к осо­зна­нию пусто­ты (Без той жиз­ни я оста­нусь с пусты­ми рука­ми… Меня про­ткну­ли, как шарик [Там же: 104]).

Сто­ит отме­тить, что Свет­ла­на Алек­си­е­вич с боль­шим дове­ри­ем отно­сит­ся к мета­фо­рам, про­яс­ня­ю­щим для пер­со­на­жей их опыт, она нико­гда их не теря­ет, повто­ря­ет в дру­гих голо­сах, в дру­гих кон­текстах — спо­соб­ность мета­фо­ры кон­ден­си­ро­вать и зна­ние, и оцен­ку, и эмо­ци­о­наль­ное отно­ше­ние к явле­нию для авто­ра очень цен­но. В про­из­ве­де­нии «Вре­мя секонд хэнд» под­верг­лись зна­чи­тель­ной пере­ра­бот­ке гла­вы, пер­во­на­чаль­но вхо­див­шие в кни­гу «Зача­ро­ван­ные смер­тью», и мета­фо­ри­че­ское упо­доб­ле­ние состо­я­ния пусто­ты шари­ку, из кото­ро­го выпу­сти­ли воз­дух, пере­шел в исто­рию пер­со­на­жа новой кни­ги из вос­по­ми­на­ния о моло­дой жен­щине, покон­чив­шей с собой: Меня нет, как буд­то я исче­заю… Исчез­ла… Я рас­тво­ри­лась… Пора­же­нец… Я не люб­лю пора­же­ний… Я — как все, как мас­са… я жила в соб­ствен­ной обо­лоч­ке, ее про­ткну­ли, как дет­ский шарик… Нечем дышать… Меня стя­ги­ва­ют и стя­ги­ва­ют в реаль­ный мир, на эту гли­ну… А птич­ка при­вык­ла сидеть на дере­ве, петь, закрыв гла­за [Алек­си­е­вич 1998: 340]. 

Все­сто­ронне иссле­ду­ю­щий фено­мен несво­бо­ды текст содер­жит мно­же­ство фраг­мен­тов, в кото­рых исполь­зо­ва­ны пас­сив­ные кон­струк­ции, неопре­де­лен­но-лич­ные пред­ло­же­ния, сви­де­тель­ству­ю­щие об «ирра­ци­о­наль­но­сти» гово­ря­ще­го [Веж­биц­кая 1996: 7–76], мета­фо­ры с семан­ти­кой неа­ген­тив­но­сти: …уже сто­ят на ули­це авто­бу­сы, кото­рые пове­зут нас в демо­кра­тию. Будем жить в кра­си­вых домах… ста­нем все доб­ры­ми [Там же: 63], Мне не нужен капи­та­лизм, к кото­ро­му нас при­ве­ли… под­су­ну­ли [Там же: 138], У меня в голо­ве все застро­е­но по-совет­ски. До чего-то дру­го­го еще дополз­ти надо [Там же: 142]. Таких фраг­мен­тов, впро­чем, мно­го во всем пяти­кни­жии, герои кото­ро­го чув­ству­ют себя обма­ну­ты­ми, ока­зав­ши­ми­ся во вла­сти непо­нят­ных сил, и автор не торо­пит­ся их осуж­дать, одна­ко отказ от про­зре­ния сви­де­тель­ству­ет о сла­бо­сти «крас­но­го» чело­ве­ка: Они все спо­соб­ны отдать, они уже при­вык­ли к тому, что у них все вре­мя что-то заби­ра­ют. Но все же тре­пет­ная загад­ка: послед­ний кусок отда­дут, жизнь отда­дут — а веру им вер­ни! Они сно­ва гото­вы вер­нуть­ся в иллю­зию, но в реаль­ность воз­вра­щать­ся не хотят. Соблазн уто­пии… [Алек­си­е­вич 1998: 247]. 

Слу­чаи вполне само­сто­я­тель­но­го пере­осмыс­ле­ния опы­та в кни­ге ред­ки, но для авто­ра, как мож­но пред­по­ло­жить, осо­бен­но цен­ны. В этом отно­ше­нии пока­за­те­лен моно­лог Марии Вой­те­шо­нок, в кото­ром обра­тим вни­ма­ние на мета­фо­ру дви­же­ния вверх: Мне боль­но, но это — мое. Я нику­да от него не бегу… Не могу ска­зать, что я все при­ня­ла, бла­го­дар­на за боль, тут нуж­но какое-то дру­гое сло­во. Сей­час я его не най­ду. Знаю, что в этом состо­я­нии я дале­ко от всех. Я одна. Взять стра­да­ние в свои руки, обла­дать им пол­но­стью и вый­ти из него, что-то отту­да выне­сти. Это такая побе­да, толь­ко в этом есть смысл. Ты не с пусты­ми рука­ми… А ина­че зачем было спус­кать­ся в ад? [Там же: 279].

В праг­ма­ти­че­ском аспек­те пока­за­тель­но един­ство обра­за авто­ра, нераз­дель­но соеди­нив­ше­го в себе «чело­ве­ка соци­аль­но­го и чело­ве­ка част­но­го» [Солга­ник 2005: 16], сво­бод­но пере­хо­дя­ще­го в повест­во­ва­нии от я к мы, нико­гда не про­ти­во­по­став­ля­ю­ще­го себя сво­им геро­ям, стре­мя­ще­го­ся охва­тить все воз­мож­ные точ­ки зре­ния на явле­ние. Это вновь про­яв­ля­ет­ся на язы­ко­вом уровне в оби­лии кон­вер­си­вов сре­ди номи­на­ций чело­ве­ка (пала­чи и жерт­выкаж­дый чув­ство­вал себя жерт­вой, но не соучаст­ни­ком [Там же: 8], обра­тим вни­ма­ние на авто­но­ми­на­цию в заго­лов­ке всту­пи­тель­ной гла­вы — «Запис­ки соучаст­ни­ка», Мы были люди с одной ком­му­ни­сти­че­ской памя­тью. Сосе­ди по памя­ти [Там же: 13]. В этом же отно­ше­нии пока­за­тель­на такая чер­та идио­сти­ля Свет­ла­ны Алек­си­е­вич, как оксю­мо­ро­ны в заго­лов­ках, — «Уте­ше­ние Апо­ка­лип­си­сом», «Оба­я­ние пусто­ты», что, оче­вид­но, свя­за­но с общей иде­ей цик­ла про­из­ве­де­ний, назван­но­го авто­ром «Голо­са Уто­пии». 

Резуль­та­ты иссле­до­ва­ния. Осо­бый харак­тер твор­че­ства Свет­ла­ны Алек­си­е­вич, полу­чив­ше­го чрез­вы­чай­но высо­кую оцен­ку в мире, поз­во­ля­ет гово­рить о ней как о созда­те­ле кон­цеп­ту­аль­ных пуб­ли­ци­сти­че­ских тек­стов, слож­но орга­ни­зо­ван­ных поли­фо­ни­че­ских про­из­ве­де­ний, иссле­ду­ю­щих не кон­крет­ные собы­тия, а фак­ты мен­таль­но­го мира, фик­си­ру­ю­щих, иссле­ду­ю­щих посред­ством груп­по­во­го осмыс­ле­ния одно­го поня­тия миро­воз­зре­ние мно­же­ства людей. Жанр, по сло­вам С. Алек­си­е­вич, «вжив­ля­е­мый» ею в лите­ра­ту­ру и полу­чив­ший в лите­ра­ту­ро­ве­де­нии целый ряд опре­де­ле­ний, харак­те­ри­зу­ет­ся свое­об­раз­ны­ми диа­ло­ги­че­ски­ми отно­ше­ни­я­ми меж­ду голо­сом авто­ра и голо­са­ми пер­со­на­жей. Ввод­ная часть каж­дой из книг, пред­став­ля­ю­щая автор­ский дис­курс наи­бо­лее пол­но, слов­но сум­ми­ру­ет ска­зан­ное пер­со­на­жа­ми. Она явля­ет­ся тем типом тек­ста, кото­рый Ю. С. Сте­па­нов опре­де­ля­ет как мини­ма­ли­за­цию: «Смысл мини­ма­ли­за­ции в том, что она заме­ня­ет обшир­ные под­лин­ные автор­ские тек­сты их сжа­тым изло­же­ни­ем, ком­прес­си­ей тек­ста» [Сте­па­нов 2007: 64], под­чер­ки­вая при этом, что мини­ма­ли­за­ция — это и есть спо­соб суще­ство­ва­ния кон­цеп­та, пред­став­ля­ю­щий собой наци­о­наль­ный жанр сло­вес­но­сти, «не „облег­чен­ное“ пости­же­ние, а про­ти­во­по­став­ле­ние „внеш­не­го“ и „умо­по­сти­га­е­мо­го“» [Там же]. Автор во вве­де­нии дает ком­прес­сию того, что будет ска­за­но в основ­ной части голо­са­ми геро­ев. Впо­след­ствии — за пре­де­ла­ми всту­пи­тель­ной гла­вы — автор очень ску­по обна­ру­жи­ва­ет свое при­сут­ствие — лишь крайне ред­ко в ремар­ках, в заго­лов­ках, чаще все­го цитат­ных, и соб­ствен­но в ком­по­зи­ции кни­ги — вклю­че­нии моно­ло­га героя в ту или иную гла­ву. Одна­ко «меха­низ­мы» сжа­тия выска­зан­но­го пер­со­на­жа­ми не про­сты, диа­ло­ги­че­ские отно­ше­ния меж­ду голо­сом авто­ра и голо­са­ми пер­со­на­жа раз­но­об­раз­ны: в неко­то­рых слу­ча­ях меня­ет­ся лишь план выра­же­ния в направ­ле­нии акту­а­ли­за­ции оцен­ки, уси­ле­ния экс­прес­сии, ино­гда речь пер­со­на­жа в рам­ках автор­ско­го дис­кур­са при­об­ре­та­ет совсем иное зву­ча­ние.

Выво­ды. Соче­та­ние доку­мен­та­ли­сти­ки с поня­тий­ным и образ­ным осмыс­ле­ни­ем фак­та, сво­бод­ное соче­та­ние раз­ных жан­ров в тек­сте и роль авто­ра — иссле­до­ва­те­ля, чело­ве­ка част­но­го и чело­ве­ка соци­аль­но­го, видя­ще­го свою цель в «доду­мы­ва­нии» ска­зан­но­го пер­со­на­жа­ми до кон­ца, стре­мя­ще­го­ся соеди­нить опыт про­шло­го и пре­ду­пре­дить о буду­щем, погру­зить чита­те­ля в под­лин­ное насто­я­щее и при­звать его к ответ­ствен­но­сти, — всё это чер­ты посто­ян­но совер­шен­ству­е­мо­го авто­ром ново­го жан­ра, точ­но­го опре­де­ле­ния кото­ро­му пока нет. Семи­о­ти­че­ский ана­лиз поли­фо­ни­че­ской струк­ту­ры тек­стов поз­во­ля­ет обна­ру­жить раз­ли­чия в миро­воз­зре­нии пер­со­на­жей про­из­ве­де­ний, кото­рые авто­ру уда­ет­ся сум­ми­ро­вать и пред­ста­вить в кон­ден­си­ро­ван­ном виде во всту­пи­тель­ной гла­ве; ослож­нен­ный вер­ти­каль­ным кон­тек­стом диа­лог застав­ля­ет чита­те­ля вклю­чить­ся в слож­ную и порой трав­ма­тич­ную для его пред­став­ле­ний о себе и мире рабо­ту по выра­бот­ке смыс­лов. 

© Десю­ке­вич О. И., 2017

Алексиевич, Светлана. Время секонд хэнд. М.: Время, 2013. 

Алексиевич, Светлана. Цинковые мальчики. Зачарованные смертью. Чернобыльская молитва. М.: Остожье, 1998. 

Вежбицкая, Анна. Язык. Культура. Познание: пер. с англ. М.: Рус. словари, 1996. 

Лакофф Дж., Джонсон М. Метафоры, которыми мы живем. М.: URRS, 2008. 

Лейдерман Н. Л. Липовецкий М. Н. Современная русская литература: 1950–1990-е годы: учеб. пособие: в 2 т. Т. 1. М.: Академия, 2006. 

Мамардашвили М. К. Одиночество — моя профессия. URL: http://sbiblio.com/biblio/archive/mamardashvili_odinochestvo. 

Маэда С. Нарратив и репрезентация женщины на войне: миф о войне и публицистика С. Алексиевич «У войны не женское лицо» // Дальний Восток, близкая Россия: эволюция русской культуры — взгляд из Восточной Азии. Белград; Сеул; Сантама: Логос, 2015. С. 184–198. 

Сивакова Н. А. Документальная проза Светланы Алексиевич // Слова і час: навук. чытанні. Ч. 1. Гомель: Гомел. дзярж. ун-т, 2003. С. 240–244. 

Солганик Г. Я. О структуре и важнейших параметрах публицистической речи (языка СМИ) // Язык современной публицистики: сб. статей. М.: Флинта; Наука, 2005. С. 13–30. 

Степанов Ю. С. Концепты: тонкая пленка цивилизации. М.: Языки слав. культуры, 2007. 

Фромм, Эрих. Бегство от свободы; Человек для себя / пер. с англ. Д. Н. Дудинский. Минск: Попурри, 2000. 

Шмелева Е. Я., Шмелев А. Д. Русский анекдот как текст и как речевой жанр // Русский язык в научном освещении. 2002. № 2 (4). С. 194–210. 

Юферова, Ядвига. Почему люди говорят ей то, чего не рассказывают другим. URL: http://www.alexievich.info/articles_RG.html.

Alexievich S. The Second Hand Time [Vremya second hand]. Moscow, 2013. 

Alexievich S. Zincy boys. Charmed by death. The Chernobyl Prayer [Tsinkovyye mal’chiki. Zacharovannyye smertjyu. Chernobyl’skaya molitva]. Moscow, 1998. 

Fromm E. Escape from Freedom; Man for himself [Begstvo ot svobody; Chelovek dlya sebya]. Minsk, 2000. 

Lakoff J., Johnson M. Metaphors we live by [Metafory, kotorymi my zhiv’om]. Moscow, 2008. 

Leiderman N. L., Lipovetski M. N. Modern Russian Literature [Sovremennaya russkaya literatura]. T. 1. 1950–1990-ies. Moscow, 2006. 

Mamardashvili M. Solitude — my profession [Odinochestvo — moya professiya]. URL: http://sbiblio.com/biblio/archive/mamardashvili_odinochestvo. 

Maeda S. Narrative and representation of women in the war. The myth of the war and journalism of S. Alexievich “The War’s Unwomanly Face” [Narrativ i reprezentatsiya zhenshchiny na voyne: mif o voyne i publitsistika S. Aleksiyevich «U voyny ne zhenskoye litso»] // Far East, near Russia: The Evolution of Russian culture — a view from East Asia. Belgrade; Seoul; Santama, 2015. P. 184–198. 

Sivakova N. A. Nonfiction Prose of Svetlana Alexievich [Dokumental’naya proza Svetlany Aleksievich] // Words and Time. Pt 1. Gomel, 2003. P. 240–244. 

Shmelev E. Y., Shmelev A. D. Russian anecdote as text and as a speech genre [Russkiy anekdot kak tekst i kak rechevoy zhanr] // Russian language in a scientific light. 2002. No. 2 (4). P. 194–210. 

Solganik G. Y. The structure and important parameters of journalistic speech (language of media) [O strukture i vazhneyshikh parametrakh publitsisticheskoy rechi (yazyka SMI)] // Language of modern journalism. Moscow, 2005. P. 13–30. 

Stepanov Yu. Concepts: a thin covering of Civilization [Kontsepty: tonkaya plenka tsivilizatsii]. Moscow, 2007. 

Wierzbicka A. Language. Culture. Cognition [Jazyk. Kultura. Poznanie]. Moscow, 1996. 

Yuferova Ja. Why do people tell her what you do not tell others [Pochemu lyudi govoryat yey to, chego ne rasskazyvayut drugim]. URL: http://www.alexievich.info/articles_RG.html.