Воскресенье, Июль 15Институт «Высшая школа журналистики и массовых коммуникаций» СПбГУ

К МЕТОДИКЕ АНАЛИЗА (МЕДИА)ТЕКСТА: О ТЕНДЕНЦИЯХ ЕГО ЛИНГВИСТИЧЕСКОГО ИЗУЧЕНИЯ

В статье рассматриваются спорные вопросы анализа (медиа)текстов, делается вывод о необходимости совмещения разных видов лексического анализа: системно-структурного, коммуникативного, когнитивного, лингвокультурологического, синергетического. Для успешного взаимодействия человека с постоянно меняющейся средой исходным оказывается для него когнитивный анализ. Спорным оказывается содержание некоторых лингвокогнитивных терминов (дискурс, ментальные репрезентации, концептуальные оппозиции и т. д.). Предложено освещение лексической структуры (медиа)текста с синергетических позиций, поскольку  синергетика выступает «зонтиковым» термином, а ее аппарат используется разными науками. С этих позиций  рассмотрена роль случайности, суперкатегории бытийности, работа системы  в режиме с обострениями, последнее очень важно для изучения тенденций развития медиалинвистики.

ON METHODS OF MEDIA TEXT ANALYSIS: ABOUT TRENDS IN LINGUISTIC STUDY 

The article is dedicated to debatable points in text (media text) analysis, the conclusion is about the necessity of combining different types of lexical analysis: system and structural, communicative, cognitive, cultural linguistic, synergy analysis. For successful interaction with constantly changing environment the basic analysis performed by a person is the cognitive one. Debatable is the meaning of some linguistic and cognitive terms (discourse, mental representation, conceptual oppositions, etc.) The suggested approach is to address lexical structure of the teхt (media teхt) from the synergy point of view since synergy has become the “umbrella” term used in different research disciplines. From this point of view we address the role of randomness, super category of being, aggravated system operation, which is important for media linguistic trend studies, since the system of texts (media texts) embraces various lexical innovations.

Надежда Евгеньевна Сулименко, доктор филологических наук, профессор кафедры русского языка Российского государственного педагогического университета имени А. И. Герцена 

E-mail: sulimenko_39@mail.ru

Nadezhda Evgenijevna Sulimenko, Doctor of Philology, Professor of Russian State Pedagogical Universitу

E-mail: sulimenko_39@mail.ru

УДК 316.776.4 
ББК 81.2 Рус-5 
ГРНТИ 16.21.41 
КОД ВАК 10.02.01

Постановка проблемы. Поставленная проблема имеет исключительное значение для медиалингвистики, поскольку медиатексты нуждаются в выяснении лингвометодических основ их изучения. К спорным вопросам их описания и обращена данная статья. Пособия по филологическому анализу текста в качестве иллюстративного материала используют прежде всего тексты художественные. Что же касается текстов иных дискурсивных практик, то текстовая теория и практика их лингвистического анализа оставляют желать лучшего. Этим определяется актуальность темы, теоретическая и практическая значимость представленных результатов и другие качества текста настоящей статьи, тем более значимой, что она продолжает раздумья автора над темой [см.: Сулименко 2013].

Цель данной статьи — обосновать необходимость интегрального подхода к анализу лексической структуры (медиа)текста.

Ее осуществление требует выполнения ряда задач, в статье они сводятся к следующим: 1) обосновать справедливость биологических концепций языка, роль креативного начала в любой жизнедеятельности человека, включая речевую; 2) рассмотреть с указанных позиций явления, важные для анализа (медиа)текстов: лексической многозначности, соотношение понятий ментальной репрезентации и концептуальной оппозиции; 3) объяснить место стилистических явлений в (медиа)тексте; 4) раскрыть понятие символического языкового кода, не вполне ясное в современной русистике и вместе с тем актуальное для анализа (медиа)текста.

Методика анализа: проблемные зоны анализа (медиа)текста. К проблемным положениям лингвокогнитивистики, линвосинергетики и лингвистической теории текста относятся многие из тех, которые связаны с медиалингвистикой.

Спорным оказывается содержание некоторых лингвокогнитивных терминов. Так, теория дискурса отрицает упрощенное и редуцированное понимание языка как системы знаков, не отличающейся от других знаковых систем, и «помещает лингвистику в междисциплинарную науку — человековедение, — объектом которой является человек. <…> …В человеческую систему языка вработаны социальность и когнитивность» [Ревзина 2004: 12–13]. «Биологические» концепции бытия, жизнестроительства, жизнетворчества поставили в центр внимания исследователей дискурса как когнитивно-прагматического феномена и сделали важным для выделения и квалификации типов дискурса любой аспект суперкатегории бытийности, жизненного пространства человека. Это тем более важно для медиатекстов, отличающихся широтой тем, связанных с человеческим фактором в языке. Дискурс может быть выделен и описан по любому (а не только по коммуникативному) основанию, имеющему значимость для человеческого поведения, культуры, жизни: медицинский дискурс, эмотивный дискурс, сентенционный дискурс, гендерный дискурс, поведенческий дискурс (животных и человека), экологический дискурс и т. д., которые напрямую не связываются ни с одним функциональным стилем, включая и газетно-публицистический, хотя и выступают проявлением разных видов психической активности, деятельности человека, типов его ментальности и т. п. Если вслед за Н. Д. Арутюновой понимать дискурс как «речь, погруженную в жизнь» [Арутюнова 1990], любое из оснований, связанных с «жизненными» потребностями субъекта, его жизненным пространством, результатами его деятельности, может служить отправным моментом для классификации типов дискурсов (ср.: компьютерный дискурс в отличие от языка для специальных целей, обычно дифференцируемого от стиля; детективный дискурс, экономический дискурс, эмотивный дискурс и т. д.): «Признание „встроенности“ когниции, „отелесненности“ разума должно вывести нас на разговор о необходимости изучения биологической обусловленности многих, во всяком случае, базовых, ментальных моделей» [Кравченко 2004: 103]. «Термин „дискурс“ на языке современной гуманитарной науки и означает устойчивую, социально и культурно определенную традицию человеческого общения. Духовная культура общества представляет собой ансамбль дискурсов, наделенных различными коммуникативными стратегиями» [Силантьев 2004: 98]. В отличие от текстовой, семантика дискурса позволяет расширить исследовательский объект, соединив синхронию с диахронией, что вполне отвечает интегральному подходу к языку.

«Сфера употребления» — не что иное, как совокупность типовых ситуаций, в которых реализуется норма стиля, тот или иной тип текста и свойственный ему способ мышления, а это требует введения в дискурсивный подход когнитивного измерения. Закон «оборачивания» средств и цели объясняет связь сферы употребления (т. е. совокупности определенных ситуаций деятельности людей), во имя которой языковые средства специализировались, и самих характеристик этих средств, ставших объектом лингвистического анализа. Ситуация понимается и как сложно организованный субъективный образ объективной действительности, как элемент картины мира: «Нельзя описать язык в терминах соответствия между Словом и Миром, если под Миром не понимать картину мира, порождаемую нашим опытом» [Кубрякова 2004: 15]. По словам исследователя, «вводя в когнитивную парадигму знания дискурсивную составляющую, мы не только предлагаем новую версию когнитивизма (когнитивно-дискурсивную), но и получаем возможность понять более глубоко природу креативного начала в поведении человека, то есть подойти к рассмотрению креативности как главной характеристики человека, проявляющейся во взаимодействии человека с миром, и определить ее как основную черту деятельности нашего сознания» [Там же: 141]. Креативность как главная характеристика человека особенно значима при составлении текстов массмедиа. Междискурсное взаимодействие обнаруживается в художественном творчестве крупнейших авторов прошлого и современности: в поэзии и прозе А. Пушкина, А. Блока, О. Мандельштама, М. Цветаевой, И. Бродского и др. взаимодействуют элементы научного, философского, поэтического и метапоэтического дискурсов, что вводит их тексты в открытое пространство культуры, в междисциплинарную область человековедения.

Несмотря на огромное количество работ, посвященных явлению лексической многозначности, вопрос о содержании «единого семантического стержня», скрепляющего отдельные значения в смысловой структуре слова, остается открытым и для медийных текстов. Большинство лингвистов усматривает это единство в сцеплении отдельных лексико-семантических вариантов друг с другом. Когнитивисты обосновали принцип «семейного сходства» подобных сцеплений. Но это не объясняет глобальной взаимосвязи разных словозначений, а лишь указывает на их попарное соединение. Теория общего значения не оправдала себя в силу абстрактности связующих признаков. Между тем еще в эпоху становления системных представлений о лексике В. В. Виноградов писал, что основное, свободно-номинативное значение выступает фундаментом всех других значений и применений слова и что последние готовы всплыть в нашем сознании по первому требованию, т. е. хранятся в памяти вместе с основным значением. Отечественные когнитивисты (А. А. Зализняк, И. М. Кобозева, И. Г. Ольшанский и др.) связывают роль свободно-номинативного, основного значения слова как донора для других его значений с единством концепта, стоящего за словом, т. е. подтверждают мнения, сложившиеся при системно-структурном изучении лексики (ср. исследования И. А. Стернина, А. П. Чудинова, Н. В. Солоник и др.).

Это единство ментальной структуры объясняет «игру» сем и на уровне слова в словаре, и в текстовом его использовании, что говорит о необходимости совмещения разных видов анализа (системно-структурного, функционального, когнитивно-дискурсивного, лингвокультурологического и др.) при подходе к медийному тексту.

Таким образом, прототипический подход предполагает отсутствие жесткой связи между словозначениями, но не связи вообще, поскольку все признаки концепта имплицитно заложены в основном значении слова и актуализируются по мере его развертывания, освоения концепта носителями языка. В этом смысле основное значение слова выступает донором для других его значений, отмеченных в словаре.

Дж. Лакофф [Лакофф 2004: 252–253] говорит о категориях базового уровня, именно с ними прежде всего связан когнитивный подход к явлению лексической многозначности.

К числу категорий базового уровня относятся и «образные схемы» М. Джонсона, часто и не вполне точно называемые бинарными концептуальными оппозициями: вместилище, источник — путь — цель, связь, целое — часть, центр — периферия, верх — низ, спереди — сзади, линейный порядок. Их роль в связи значений полисеманта отчетливо проявляется и в таких видах ментальных репрезентаций, как метафора и метонимия, пропозиция и т. д.: «Низкий… 7. Простой, не торжественный; простонародный. Противопол.: высокий. О стиле речи, жанре художественного произведения. 8. Густой, небольшой высоты. О звуке, тоне, голосе и т. п. Противопол.: высокий» [Словарь… 1958: 1296–1297].

Неоднократно отмечался изоморфизм процессов внутрисловной и межсловной деривации. И он имеет когнитивное объяснение: те признаки концепта, которые входят в концептуальное ядро, развиваются и на уровне внутрисловных, и на уровне межсловных отношений. Периферия же концепта далеко не всегда обнаруживает себя в межсловных связях. Так, ограниченность образования производных отмечается для качественных прилагательных фразеологически связанного значения: розовый в значении ‘приятный, радостный’; живой и мертвый в сочетании со словом язык; тайное, открытое (голосование); круглая (сумма, состояние); крупная (ругань, брань); низкий (лоб); мертвая (петля), мертвая (хватка); красное (вино); красное (дерево), красный (гриб), красный (железняк), красная (рыба), красная (цена), красное (словцо), красный (лес), красный (звон), красный (ряд), красный (товар); медвежья (услуга), лучистая (спец. энергия); кислый (спец. соль), кислые (воды, источники), кислое (брожение), ложный (в спец. терминологии акация, ребра); свободный (спорт. удар, спец. о хим. элементах) [Сулименко 2008].

Следует отметить наше согласие с таким положением: «В лексическом ядре заложена программа для всех (или почти всех) частных значений слова» — и несогласие со второй частью этого утверждения: «Очевидно, что лексическое ядро функционирует на уровне системы языка как семантический инвариант, то есть как „наилучший представитель“  полисеманта, в то время как реализация отдельных значений осуществляется на уровне речи» [Песина 2014:  107]. Это, к сожалению, совсем не очевидно: лексическое ядро, обусловливающее программу развития частных значений, заложено в системе языка, что противоречит суженному его пониманию только как «наилучшего представителя» полисеманта.

Выше уже говорилось о необходимости различать типы ментальных репрезентаций и концептуальных оппозиций. Особую роль в этом разграничении играет изучение лингвосинергетических основ концептуальных оппозиций. Вопрос об онтологической природе концептуальных оппозиций получает различное освещение в трудах лингвистов. Одни исследователи связывают их наличие и функции с природой нашего мышления, поскольку человек концептуализирует мир не безразлично, а в рамках представлений о том, что для человека хорошо, а что плохо. Поэтому распределение семантического пространства в пределах оппозиций заложено еще в мифологической системе мышления, которое до сих пор дает себя знать и отразилось в языке, непосредственно связанном с обыденным сознанием. Антиномии легли в основу теории познания, выступая его фундаментом. По словам Э. Канта, «разум человека уже по своей природе антиномичен». Эту точку зрения разделяют и современные авторы. Так, М. Р. Галиева замечает: «бинарность признается фундаментальным структурообразующим принципом мышления, познания и бытия человека (Ю. М. Лотман, Вяч. Вс. Иванов, В. Н. Топоров, М. М. Бахтин, И. П. Ильин, М. С. Уваров)» [Галиева 2014: 58]. Это положение вполне соотносимо с мнением психолингвистов о бинарности любой психической функции человека, о постоянном присутствии в его деятельности «конкурирующего» мотива, что позволяет ему гибко приспосабливаться к явлениям универсума.

Известно и собственно лингвистическое, а не только философское и общенаучное обоснование оппозиций. Теория оппозиций, как и методы оппозиционного анализа, складывалась первоначально в фонетике и лишь постепенно, с укрупнением исследовательского объекта распространялась на другие единицы языка. С точки зрения лексикологов (Л. А. Новиков, Д. Н. Шмелёв, В. А. Ефремов и др.), оппозиции очерчивают границы исследуемого семантического пространства. Особенно отчетливо эта функция выступает у лексических антонимов, предполагающих обязательную общность родового признака, на базе которого выстраиваются члены парадигмы, находящиеся на крайних ее точках и противопоставленные по самому существенному для их значения признаку [Шмелёв 2006]. Об этой части определения антонимов Д. Н. Шмелёвым обычно забывают, но именно она обращена к спорным положениям и лексикологической, и лексикографической теории антонимии. Содержание этого самого существенного для антонимов признака толкуется исследователями по-разному, что особенно важно для медийных текстов. К спорным вопросам антонимии относится, например, вопрос о том, мужчина и женщина — антонимы или нет? В зависимости от положительного или отрицательного ответа эти слова включаются или не включаются в словари антонимов (ср. точку зрения Л. А. Введенской и Н. П. Колесникова). Уместно здесь вспомнить мысль А. В. Бондарко о существовании неоппозитивных различий в семантике языковых единиц или мнение В. В. Колесова о характерном для русской ментальности наличии надоппозиционного третьего члена, преодолевающего оппозитивные различия. Его поиски осуществляются в рамках культуры как среды бытования языка, т. е. синергетической системы высшего порядка. Здесь мы сталкиваемся с синергетическим пониманием оппозиций, включающим лингвистику в широкий круг междисциплинарных связей в рамках культуры. В оппозициях отразилась связь нашего мышления с двумя ведущими концептами синергетики — космосом и хаосом. Е. М. Мелетинский отмечает такую особенность нашего мышления, как процесс перехода хаоса в космос, который интерпретируется как переход «от тьмы к свету, от воды к суше, от пустоты к веществу, от бесформенного к оформлению, от разрушения к созиданию» [Мелетинский 2006: 206].

Лингвосинергетическое понимание оппозиций тесно связано с его лингвокогнитивным истолкованием, хотя и в этом случае не все ясно. Так, М. Джонсон такие базовые структуры опыта, как верх — низ, спереди — сзади, включает в «кинестетические образные схемы», т. е. рассматривает как один из видов ментальных репрезентаций наряду с концептами вместилище, источник — путь — цель, связь, целое — часть, центр — периферия, линейный порядок, устроенными иначе, связанными с другими видами ментальных репрезентаций, не исчерпывающимися оппозитивным взглядом на мир [Jonson 1987]. Тем самым ставится под сомнение тезис о глобальной оппозитивности нашего мышления, что противоречит утверждениям синергетиков о наличии таких базовых концептов, как космос и хаос. Однако нельзя отрицать и того, что концептуальные оппозиции служат основой моделирования виртуальной реальности по типу физической, связанной прежде всего со схемой тела человека, т. е. в своих истоках имеют биологическую базу. Решение указанных проблем проливает свет и на специфику медийных текстов.

Спорным и неоднозначным является понимание символического языкового кода в ряду других. «Символический» код в одном из подходов отождествлялся с семантическим, т. е. отождествлялись понятия «символ» и «знак» (нас интересует прежде всего слово как языковой знак). К проблеме символа, одной из недостаточно изученных в лингвистике, Ю. М. Лотман обращается в статье под названием «Символ в системе культуры» [Лотман 2010: 293–308]. Он считает наиболее привычным представление о символе как такое, которое «связано с идеей некоторого содержания, которое, в свою очередь, служит планом выражения для другого, как правило, культурно более ценного содержания». Существенной чертой символа признается его способность приходить из прошлого и уходить в будущее, т. е. пронзать всё культурное пространство, а не только какой-то его временной срез. Это объясняется метафорически с чисто синергетических позиций: «Колеса различных механизмов культуры движутся с разной скоростью», а законом существования культуры объявляется увеличение внутреннего разнообразия. При этом сохраняется память культуры о себе, символы «не дают ей распасться на изолированные хронологические пласты». Это не исключает корреляции символа с культурным контекстом, их обоюдной трансформации: «Его инвариантная сущность реализуется в вариантах… выражение не полностью покрывает содержание, а лишь как бы намекает на него». Ср. в статье «Память культуры»: «…хранящиеся в культуре символы, с одной стороны, несут в себе информацию о контекстах (resp. языках), с другой, для того, чтобы эта информация „проснулась“, символ должен быть помещён в какой-либо современный контекст, что неизбежно трансформирует его значение» [Там же: 263].

Вместе с тем, сравнивая символ и другие знаковые элементы, Ю. М. Лотман замечает: «Символ отличается от конвенционального знака наличием иконического элемента, определённым подобием между планами выражения и содержания». Автор разделяет и такую синергетическую идею, как работа системы в обычном режиме и в режиме с обострениями (в области языка и его лексики прежде всего в настоящее время наблюдается последний, с чем связана и очередная волна «языкового возмущения», и «лексический взрыв», фиксируемый словарями и многими медийными текстами). Ср.: «переживающая период вспышки культура из периферии культурного ареала часто превращается в его центр и сама активно транслирует тексты в затухающие кратеры прежних центров текстообразовательных процессов». Этот синергетический подход не может не учитываться при когнитивном анализе слова в медийном тексте, как и одно из важных положений этого подхода: «Таким образом, реконструируемая информация всегда реализуется в контексте игры между языками прошлого и настоящего». О связи символа со средой он пишет и в другой статье того же сборника: «поскольку внесистемные тексты составляют, как правило, резерв для построения систем завтрашнего дня, игра между системным и внесистемным составляет основу механизма развития культуры» [Там же: 283]. Важно для лингвистического анализа текстов массмедиа и еще одно положение о метаязыке культуры, оправдывающее обращение автора к теории дискурса, к связи синхронии и диахронии как в слове, так и в тексте: «Разные подсистемы культуры обладают различной скоростью завершения динамических процессов… В любой момент в культуре сосуществуют различные эпохи. На метауровне это разнообразие снимается» [Там же: 284].

Выстраивая типологические характеристики культуры, автор следующим образом раскрывает сложность ее механизма: «Она обнаруживает признаки самонастраивающейся системы и способна сама регулировать и усложнять собственное строение. Эта способность органически связана с неоднородностью внутреннего строения» [Там же: 31], а «богатство внутренних конфликтов обеспечивает Культуре как коллективному разуму исключительную гибкость и динамичность» [Там же: 55]. Не стоит говорить и о том, что медийные тексты, богатые внутренними конфликтами, входят в нашу культуру. Тем самым утверждается универсальный характер лингвистического кода, способного перевести на свой язык элементы других кодовых систем культуры.

С последним замечанием связано утвердившееся в филологии представление о первичных и вторичных моделирующих структурах, о зашифрованности текстов культуры многими кодами, что и создает многоголосый текст не только в его культурологическом, но и собственно лингвистическом, прежде всего лексическом, понимании. Единство внесемиотического мира позволяет не только переходить от одного кода к другому внутри системы, но и выходить в культуру как систему более высокого порядка, делает изоморфными внутри- и межкодовые переходы: «в основе всех коммуникативных процессов лежит инвариантный принцип, делающий их подобными между собой. Этот принцип строится на сочетании симметрии — асимметрии… с периодической сменой апогеев и затуханий в протекании всех жизненных процессов в любых их формах» [Там же: 101].

Уподобление сложных самоорганизующихся систем живым связано у Ю. М. Лотмана и с понятием текст (статья «Семиотика культуры и понятие текста»), прежде всего с его содержательной стороной, на 75% структурируемой лексическими средствами: «…текст предстает перед нами как сложное устройство, хранящее многообразные коды, способное трансформировать получаемые сообщения и порождать новые, как информационный генератор, обладающий чертами интеллектуальной личности» [Там же: 71]. Синергетическое положение о фрактальном характере частей по отношению к целостной системе позволяет автору (статья «О семиосфере») обнаружить изоморфизм целого и части, их подобие, известную структурную самостоятельность части, приводящую к получению способности «самостоятельного выбора программы деятельности», т. е. выхода на новые аттракторы. Требование учета ситуативного фактора при структурировании текста выводит на еще одну синергетическую проблему — проблему случайности: «Казалось, что наука занимается тем, что повторяемо и закономерно. Это был один из основных принципов науки. Наука не изучает случайного. А всё закономерное — это то, что правильно и можно предсказать. Случайное же не повторяется, и предсказать его нельзя» («О природе искусства»). Кажущейся оказывается и свобода, понимаемая как осознанная необходимость, это всего лишь утверждение «фатальной линии движения человечества» [Там же: 114], т. е. однобокое истолкование важнейшего культурного концепта в угоду господствовавшей в обществе идеологии. Эта однобокость истолкования прежде всего обнаруживается в недавних текстах массмедиа. Автор считает, что «вторжение сознания резко увеличивает степень свободы и, следовательно, непредсказуемости» [Там же:117]. Он ссылается на синергетическую концепцию Ильи Пригожина, поясняя такое важное для синергетики понятие, как точка бифуркации. Оно передается через пространственные гештальты пути, дороги, движения по ней, распутья, концептуальные оппозиции перед — зад, геометрический гештальт точки в пространстве и др.: «А потом наступает какая-то точка, когда движение вступает в непредсказуемый момент и оказывается на распутье как минимум двух, а практически — огромного числа дорог… в этот момент вероятность не срабатывает, срабатывает случайность. Когда мы смотрим вперед, мы видим случайности. Посмотрим назад — эти случайности становятся для нас закономерностями… Реализованный путь есть потеря в то же время других путей» [Там же: 15]. Искусство, по мысли автора, и дает возможность прохождения того, что не случилось, оно тесно связано не только с наличествующей реальностью, но и с областью возможного, оно даёт нам выбор там, где жизнь не даёт. Таким образом, автор реабилитирует роль случайности, выступающей при учёте всех ситуативных факторов: «Естественное поведение» дано человеку как единственно возможное для каждой ситуации» [Там же: 56], а культура противостоит не только природе, но и «не-культуре», в чем мы лишний раз убеждаемся при обращении к современным медийным текстам. Будучи вторичной знаковой системой, надстраиваемой над тем или иным естественным языком, она «и по своей внутренней организации воспроизводит структурную схему языка» [Там же: 57].

Выводы. Подводя итоги разговора о лингвометодических основах анализа (медиа)текстов и спорных положениях теории их лингвистического анализа, отметим, что сказанное выше свидетельствует о необходимости совмещения разных видов анализа при обращении к медиатексту, что основа и цель развития когнитивной функции человека и его коммуникативных способностей — успешное, адаптивное поведение в условиях меняющейся действительности.

В рамках когнитивно-дискурсивного подхода к языку, для которого характерно внимание к системной организации поведения человека  в разных областях его жизнедеятельности, особенно актуальными  стали проблемы, традиционно относимые к функциональной стилистике.   Привлекательность современных стилистических концепций — в интеграции явлений, связанных с различными исследовательскими парадигмами: системно-структурной, функциональной, когнитивной, культурологической, ибо в системе языка, в его функциональных стилях, в снятом виде усматривается «глобальная» интертекстуальность, служащая основой текстовой деятельности человека, использующего в порождении те же мыслительные операции, которые заложены в системе языка. Не случайно в число факторов стилеобразования включался и приоритетный для того или другого стиля способ мышления, хотя он и считался экстралингвистическим фактором. Сейчас доказано, что между собственно лингвистической и энциклопедической информацией в любом тексте, в том числе и медийном, нет непроходимой границы. Таким образом, коммуникативная заданность текста при филологическом его анализе выступает лишь одним из текстообразующих факторов.

Теория функциональных систем (именно такими системами ведает стилистика и теория текста)  и когнитивная теория смыкаются в интересе к приспособительным механизмам, обеспечивающим адаптивность мышления и адекватность, успешность поведения человека.

© Сулименко Н. Е., 2017

Арутюнова Н. Д. Дискурс // Лингвистический энциклопедический словарь. М.: Сов. энцикл., 1990. С. 136–137. 

Галиева М. Р. Когнитивный принцип бинарности в религиозной картине мира // Вопр. когнитив. лингвистики. 2014. № 2. С. 66–74. 

Кравченко А. В. Язык и восприятие: когнитивные аспекты языковой категоризации. Иркутск: Изд-во Иркут. ун-та, 2004. 

Кубрякова Е. С. Что может дать лингвистика для исследования сознания? // Первая российская конференция по когнитивной науке. Казань: Казан. гос. ун-т, 2004. С. 140–142.

Кубрякова Е. С. Язык и знание: на пути получения знаний о языке: части речи с когнитивной точки зрения, роль языка в познании мира. М.: Языки славян. культуры, 2004. (Язык. Семиотика. Культура).

Лакофф, Джордж. Женщины, огонь и опасные вещи: что категории языка говорят нам о мышлении. М.: Языки славян. культуры, 2004. (Язык. Семиотика. Культура).

Лотман Ю. М. Чему учатся люди: статьи и заметки. М.: Рудомино, 2010. 

Мелетинский Е. М. Поэтика мифа. 4-е изд., стереотип. М.: Вост. литература, 2006.

Песина С. А., Латушкина О. Л. Лексический инвариант как содержательное ядро полисеманта // Вопр. когнитив. лингвистики. 2014. № 1. С. 105–108. 

Ревзина О. Г. Лингвистика XXI века: на путях к целостной теории языка // Критика и семиотика. Вып. 7. Новосибирск: Новосиб. гос. ун-т, 2004. С. 11–20. 

Силантьев И. В. Текст в системе дискурсивных взаимодействий // Критика и семиотика. Вып. 7. Новосибирск: Новосиб. гос. ун-т, 2004. С. 98–123. 

Словарь современного русского литературного языка: в 17 т. Т. 7. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1958.

Сулименко Н. Е. О некоторых спорных положениях когнитивной теории // Язык. Текст. Дискурс / под ред. Г. Н. Манаенко. Вып. 11. Ставрополь: Сев.-Кавказ. федерал. ун-т, 2013. С. 32–42. 

Сулименко Н. Е. Современный русский язык: к изучению семантики имен прилагательных: учеб. пособие. СПб.: Изд-во Политех. ун-та, 2008. 

Шмелёв Д. Н. Современный русский язык: лексика. М.: КомКнига, 2006.

Jonson, Mark. The bodi in the mind: the bodily basis of reason and imagination. Chikago: Univ. of Chicago Press, 1987. 

Arutjunova N. D. Diskurs // Linguistic encyclopedic dictionary [Lingvisticheskij enciklopedicheskij slovar’]. Moscow, 1990.

Dictionary of Modern Russian Language [Slovar’ sovremennogo russkogo literaturnogo jazyka]: in 17 vol. Vol. 7. Moscow; Leningrad: USSR Acad. of Sci. Publishing, 1958.

Galieva M. R. Cognitive principle of binarity in the religious picture of the world [Kognitivnyj princip binarnosti v religioznoj kartine mira] // Problems Cognitive Linguistics [Vopr. kognitiv. lingvistiki]. 2014. No. 2.

Jonson, Mark. The bodi in the mind: the bodily basis of reason and imagination. Chikago: Univ. of Chicago Press, 1987. 

Kravchenko A. V. Language and perception: cognitive aspects of linguistic categorization [Jazyk i vosprtijatije: kognitivnyje aspekty jazykoboj kategorizatsii]. Irkutsk, 2004. 

Kubrjakova E. S. Language and knowledge [Jazyk i znanie]. Moscow, 2004.

Kubrjakova E. S. What can linguistics give to studying of consciousness [Chto mozhet dat’ lingvistika dlya issledovanija soznanija] // The First Russian cognitive conference [Pervaja rossijskaja konferentsija po kognitibnoj nauke]. Kazan, 2004. P. 140–142.

Lakoff, George. Women, fire and dangerous things: what categories of language tell us about the mindset [Zhenshhiny, ogon’ i opasnye veshhi: chto kategorii jazyka govorjat nam o myshlenii]. Moscow, 2004. 

Lotman Ju. M. Learn people [Chemu uchatsja ljudi]. Moscow, 2010.

Meletinskij E. M. The poetics of myth [Poetika mifa]. 4th ed. Moscow, 2006.

Pesina S. A., Latushkina O. L. Lexical invariant as the substantive core of polysemant [Leksicheskij invariant kak soderzhatel’noe jadro polisemanta] // Problems Cognitive Linguistics [Vopr. kognitiv. lingvistiki]. 2014. No. 1.

Revzina O. G. Linguistics of the XXI century: towards a holistic theory of language [Lingvistika XXI veka: na putjah k celostnoj teorii jazyka] // Criticism and semiotics [Kritika i semiotika]. Is. 7. Novosibirsk, 2004.

Shmeljov D. N. Modern Russian language: vocabulary [Sovremennyj russkij jazyk: leksika]. Moscow, 2006.

Silant’ev I. V. The text in the system of discursive interactions [Tekst v sisteme diskursivnyh vzaimodejstvij] // Criticism and semiotics [Kritika i semiotika]. Is. 7. Novosibirsk, 2004.

Sulimenko N. E. On some controversial provisions of a cognitive theory [O nekotoryh spornyh polozhenijah kognitivnoj teorii] // Language. Text. Discourse [Jazyk. Tekst. Diskurs] / ed. by G. N. Manaenko. Is. 11. Stavropol’, 2013. 

Sulimenko N. E. Modern Russian language: study of the semantics of adjectives [Sovremennyj russkij jazyk: k izucheniju semantiki imjon prilagatel’nyh]. St Petersburg, 2008.